Дэвид Линдсей 
Путешествие к Арктуру

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=44823251
«Путешествие к Арктуру : [роман] / Дэвид Линдсей ; [пер. с англ. К. Егоровой]»: АСТ; Москва; 2019
ISBN 978-5-17-117565-8
Аннотация

Дэвид Линдсей (1876–1945) – шотландский писатель-фантаст. Посмертная известность пришла к нему в 1968 году, в связи с переизданием его романа «Путешествие к Арктуру» в культовой серии «Sign of the Unicorn». Сложное, многоплановое произведение, в котором приключения землянина на странной, полной загадок планете сопровождаются изменениями в его мировоззрении и переосмыслением всей его жизни, выдержало испытание временем. Робинзонада одиночки в мире ускользающих смыслов будет интересна как начинающему читателю, так и искушенному ценителю нестандартных сюжетов.

Дэвид Линдсей
Путешествие к Арктуру

David Lindsay
A VOYAGE TO ARCTURUS

Перевод с английского К. Егоровой 

© Перевод. К. Егорова, 2019
© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

Глава 1
Сеанс

Мартовским вечером, в восемь часов, медиума Бэкхауза, стремительно восходящую звезду мира духов, провели в кабинет в Пролэндзе, хэмпстедской резиденции Монтегю Фаулла. Комнату освещал только пылавший в камине огонь. Хозяин поднялся с места, оглядев посетителя с вялым интересом, и они обменялись традиционными приветствиями. Указав гостю на мягкое кресло возле огня, южноамериканский торговец вновь сел. Зажегся электрический свет. Выразительные, резкие черты хозяина, его похожая на металл кожа и общее настроение скучающего равнодушия не произвели большого впечатления на медиума, который привык смотреть на людей под определенным углом. Бэкхауз, напротив, был торговцу в диковинку. Невозмутимо изучая гостя сквозь полуприкрытые веки и дым сигары, он гадал, как этому маленькому, коренастому человечку с заостренной бородкой удавалось сохранять столь свежий и разумный вид, вопреки ненормальной природе своей профессии.
– Вы курите? – тягуче осведомился Фаулл, чтобы начать беседу. – Нет? В таком случае, быть может, выпьете?
– Спасибо, не сейчас.
Пауза.
– Вы всем удовлетворены? Материализация произойдет?
– Не вижу причин сомневаться в этом.
– Хорошо, я не люблю разочаровывать гостей. Чек на ваше имя лежит в моем кармане.
– Я заберу его после сеанса.
– Я полагаю, мероприятие назначено на девять?
– Думаю, что так.
Разговор не клеился. Распростертый в кресле Фаулл сохранял равнодушие.
– Вас интересуют приготовления, которые я сделал?
– Не думаю, что в них есть нужда, не считая кресел для гостей.
– Я имею в виду убранство комнаты для сеанса, музыку и тому подобное.
Бэкхауз пристально посмотрел на хозяина:
– Но это не театральное представление.
– Совершенно верно. Видимо, я должен объяснить… Среди гостей будут дамы, а они, как вам известно, склонны к эстетике.
– В таком случае у меня нет возражений. Надеюсь только, что им понравится спектакль, – весьма сухо ответил медиум.
– Значит, все в порядке, – сказал Фаулл. Стряхнув пепел с сигары в огонь, он поднялся и налил себе виски. – Хотите взглянуть на комнату?
– Спасибо, нет. Предпочитаю ничего не видеть, пока не придет время.
– Тогда давайте навестим в гостиной мою сестру, миссис Джеймсон. Иногда она любезно берет на себя обязанности хозяйки, ведь сам я не женат.
– Почту за честь, – холодно произнес медиум.
Дама сидела в задумчивом одиночестве перед открытым фортепьяно. Она играла Скрябина, и ее захлестнули чувства. Окинув взглядом миниатюрные, строгие, аристократичные черты и напоминавшие фарфор руки, медиум подивился, откуда у Фаулла взялась такая сестра. Она смело приветствовала его, лишь с тенью тихого волнения. Он привык к подобному отношению прекрасного пола и хорошо знал, чем ответить.
– Должна признать, что больше всего меня поражает, – тихо произнесла она после десяти минут любезной беседы ни о чем, – не сама материализация – хотя, разумеется, это будет чудесно, – а ваша убежденность в том, что она произойдет. Поведайте мне о причинах вашей уверенности.
– Я сплю с открытыми глазами, – сказал он, кинув взгляд на дверь, – и другие видят мои сны. Вот и все.
– Но это прекрасно, – откликнулась миссис Джеймсон. Ее улыбка была весьма рассеянной, потому что прибыл первый гость.
Это был Кент-Смит, бывший магистрат, известный своим колким судейским юмором, от которого он, впрочем, рассудительно воздерживался в личной жизни. Хотя ему давно перевалило за семьдесят, его глаза были обескураживающе яркими. Со стариковской прозорливостью он тут же устроился в самом удобном из многочисленных удобных кресел.
– Итак, сегодня мы увидим чудеса?
– Свежий материал для вашей автобиографии, – заметил Фаулл.
– О, не будем упоминать мою несчастную книжицу. Старый народный слуга всего лишь развлекается на пенсии, мистер Бэкхауз. У вас нет причин тревожиться – я окончил школу конфиденциальности.
– Я не тревожусь. Вы можете публиковать все, что пожелаете.
– Вы очень любезны, – ответил старик с лукавой улыбкой.
– Трент сегодня не придет, – сообщила миссис Джеймсон, с любопытством покосившись на брата.
– Я его и не ждал. Это не его область.
– Понимаете, мы все обязаны миссис Трент, – сказала она, обращаясь к бывшему магистрату. – Она чудесно украсила старый салон наверху и договорилась об услугах очаровательного маленького оркестра.
– Но это римская роскошь.
– Бэкхауз считает, что к духам следует относиться с большим почтением, – усмехнулся Фаулл.
– Но, мистер Бэкхауз, поэтическая обстановка, без сомнения…
– Прошу меня извинить. Я человек простой и всегда отдаю предпочтение элементарной непритязательности. Не стану возражать, но свое мнение выскажу. Природа – это одно, искусство – совсем другое.
– Не могу сказать, что я с вами не согласен, – заметил магистрат. – Подобное событие должно быть простым, чтобы уберечь нас от опасности заблуждения. Простите мою прямоту, мистер Бэкхауз.
– Мы будем сидеть при полном освещении, – ответил Бэкхауз, – и каждый получит возможность осмотреть комнату. Я также попрошу вас досмотреть меня самого.
Повисло весьма неловкое молчание. Его нарушили еще два гостя, прибывшие вместе. Прайор, успешный поставщик кофе из Сити, и Лэнг, биржевой маклер, известный в своих кругах как фокусник-любитель. Последнего Бэкхауз немного знал. Прайор, наполнивший комнату слабым ароматом вина и табачного дыма, попытался привнести в атмосферу шутливые нотки, но, не найдя отклика, вскоре умолк и принялся изучать акварели на стенах. Лэнг, высокий, худой, лысеющий мужчина, мало говорил, но постоянно бросал взгляды на Бэкхауза.
Подали кофе, ликеры и сигареты. Угостились все, за исключением Лэнга и медиума. Тут сообщили о прибытии профессора Халберта. Он был видным психологом, автором и лектором, специализировавшимся по ментальным аспектам преступлений, безумия, гениальности и тому подобных вещей. Его присутствие на подобном собрании немного озадачило других гостей, но всем показалось, будто цель их встречи мгновенно обрела серьезность. Профессор был щуплым и чахлым, мягким в общении и, вероятно, самым упрямым человеком во всей разношерстной компании. Не обращая внимания на медиума, он тут же уселся возле Кент-Смита и погрузился в беседу с ним.
На несколько минут позже означенного часа вошла без объявления миссис Трент, женщина лет двадцати восьми. У нее было бледное, серьезное лицо, как у святой, гладкие черные волосы и полные алые губы, словно налитые кровью. Ее высокое, грациозное тело было облачено в дорогой наряд. Миссис Трент обменялась поцелуями с миссис Джеймсон, поклонилась прочим гостям и с улыбкой покосилась на Фаулла. Тот одарил ее загадочным взглядом, и Бэкхауз, который ничего не упускал, заметил скрытого варвара в самодовольном блеске глаз хозяина. Миссис Трент отказалась от угощения, и Фаулл предложил, раз все собрались, отправиться в салон.
Миссис Трент подняла изящную ладонь.
– Вы дали мне карт-бланш или нет, Монтегю?
– Разумеется, дал, – со смехом ответил Фаулл. – Но в чем дело?
– Быть может, я была слишком самонадеянна. Даже не знаю. Я пригласила двух друзей присоединиться к нам. Нет, вы их не знаете… Две самые выдающиеся личности, что вы когда-либо видели. И к тому же медиумы, вне всяких сомнений.
– Звучит очень загадочно. Кто же эти заговорщики?
– Хотя бы скажите нам их имена, невозможная девица, – добавила миссис Джеймсон.
– Один носит имя Маскалл, а другой – Найтспор. Больше я о них почти ничего не знаю, так что не обрушивайте на меня вопросы.
– Но где вы их встретили? Ведь где-то же вы должны были с ними повстречаться.
– Это перекрестный допрос. Разве я нарушила условности? Клянусь, что ни слова не скажу вам о них. Они явятся сюда, и я оставлю их на вашу милость.
– Я с ними не знаком, – сказал Фаулл, – равно как и, судя по всему, все прочие, но, разумеется, мы с радостью их примем… Нам следует подождать?
– Я назвала девять часов, и это время уже миновало. Вполне возможно, они не придут… Как бы там ни было, не нужно ждать.
– Я бы предпочел начать немедленно, – заметил Бэкхауз.
Салон, просторный зал длиной сорок и шириной двадцать футов, был по случаю сеанса разделен на две равные части тяжелым парчовым занавесом, натянутым посередине и скрывавшим дальний конец комнаты. Ближняя половина была превращена в зрительный зал с расставленными полумесяцем креслами. Другой мебели не было. Между креслами и дверью, в середине стены, пылал камин. Комнату ярко освещали электрические бра. На полу лежал дорогой ковер.
Рассадив гостей, Фаулл подошел к занавесу и отдернул его, открыв почти точную копию сцены в храме из «Волшебной флейты» в постановке Друри-Лейн: мрачная, массивная архитектура интерьера, пылающее вдалеке небо, а на его фоне – силуэт огромной статуи сидящего фараона. Перед пьедесталом статуи красовалась деревянная кушетка, украшенная причудливой резьбой. Рядом с занавесом, под углом к зрителям, стояло простое дубовое кресло для медиума.
Многие из собравшихся в глубине души сочли обстановку неподобающей случаю, со скверным душком похвальбы. Особенно смутился Бэкхауз. Однако привычные комплименты обрушились на миссис Трент, устроителя столь примечательного театра. Фаулл предложил друзьям подойти ближе и изучить помещение со всей возможной тщательностью. Его приглашение приняли только Прайор и Лэнг. Первый принялся бродить среди картонных декораций, насвистывая себе под нос и время от времени постукивая по предметам костяшками пальцев. Оказавшийся в своей стихии Лэнг, не обращая внимания на других гостей, провел дотошный, систематический обыск на предмет скрытой аппаратуры. Фаулл и миссис Трент стояли в углу храма и тихо разговаривали, в то время как миссис Джеймсон, делая вид, будто поддерживает беседу с Бэкхаузом, следила за ними, как умеют следить только глубоко заинтересованные женщины.
К своему разочарованию, Лэнг не нашел ничего подозрительного, и медиум попросил, чтобы его одежду тоже осмотрели.
– Все эти предосторожности излишни и не имеют отношения к делу, как вы незамедлительно увидите. Однако моя репутация требует лишить отсутствующих здесь людей возможности впоследствии говорить, будто я прибег к обману.
Неблагодарная задача осмотра карманов и рукавов снова выпала Лэнгу. Несколько минут спустя он выразил удовлетворенность тем, что у Бэкхауза нет никаких механических приспособлений. Гости вновь расселись. Фаулл приказал принести еще два кресла для друзей миссис Трент, которые, однако, до сих пор не прибыли. Затем хозяин нажал кнопку электрического звонка и уселся сам.
Это был сигнал: заиграл скрытый оркестр. Изумленный шепот пробежал среди гостей, когда без предупреждения в воздухе поплыли дивные, мрачные ноты «храмовой» музыки Моцарта. Предвкушение собравшихся нарастало, и, несмотря на бледность и спокойствие миссис Трент, было видно, что та глубоко тронута. В эстетическом смысле она была самой важной гостьей. Фаулл наблюдал за ней, привычно раскинувшись в кресле, опустив голову на грудь.
Бэкхауз поднялся, положил руку на спинку кресла и заговорил. Музыка мгновенно стихла до пианиссимо и оставалась такой, пока он стоял.
– Дамы и господа, вам предстоит стать свидетелями материализации. Это означает, что вы увидите появление того, чего раньше здесь не было. Сначала форма будет туманной, но в конце концов станет плотным телом, к которому каждый из вас сможет прикоснуться – и которому сможет, например, пожать руку, ведь тело это будет человеческим. Это будет настоящий мужчина или женщина – кто именно, я сказать не берусь, – но мужчина или женщина без известного прошлого. Однако если вы потребуете у меня объяснения происхождения материализовавшегося тела – откуда оно взялось, где берутся атомы и молекулы, составляющие его ткани, – я не смогу удовлетворить ваше любопытство. Я лишь демонстрирую феномен; буду чрезвычайно благодарен, если кто-то впоследствии сможет его мне истолковать… На этом все.
Он снова сел вполоборота к собравшимся и мгновение помедлил, прежде чем перейти к делу.
В эту минуту слуга открыл дверь и приглушенным, но четким голосом объявил:
– Мистер Маскалл, мистер Найтспор.
Все обернулись. Фаулл поднялся, чтобы приветствовать опоздавших гостей. Бэкхауз тоже встал и пристально посмотрел на них.
Двое незнакомцев не отходили от двери, тихо закрывшейся за ними, словно ожидали, пока утихнет легкое волнение, вызванное их прибытием. Маскалл напоминал гиганта, но более широкоплечего и крепкого, чем большинство. У него была густая борода. Черты лица казались топорными и тяжелыми, грубыми, словно вырезанными из дерева, но в его маленьких черных глазах сверкали искры ума и отваги. Короткие черные волосы щетинились. Найтспор был среднего роста, однако выглядел таким жестким, словно изжил в себе все людские слабости и эмоции. Его безволосое лицо выражало сильный духовный голод, взгляд был диким и отстраненным. Оба мужчины были одеты в твидовые костюмы.
Прежде чем кто-либо успел заговорить, ужасный грохот падающих кирпичей заставил собравшихся в страхе вскочить с кресел. Казалось, будто рухнул весь верхний этаж здания. Фаулл кинулся к двери и позвал слугу, чтобы узнать, что происходит. Ему пришлось спросить дважды, прежде чем слуга понял вопрос и ответил, что ничего не слышал. Повинуясь приказу хозяина, он отправился наверх. Однако там царил полный порядок, и никто из горничных тоже ничего не слышал.
Тем временем Бэкхауз, который почти единственный из всех собравшихся сохранил хладнокровие, подошел прямо к Найтспору. Тот стоял и грыз ногти.
– Возможно, вы сможете объяснить причину этого, сэр?
– Она сверхъестественная, – ответил Найтспор хриплым, приглушенным голосом, отворачиваясь от Бэкхауза.
– Я так и думал. Это знакомый феномен, но я никогда не сталкивался со столь громким.
Он направился к гостям, чтобы их успокоить. Они постепенно затихли, однако было очевидно, что их прежний легкомысленный, насмешливый интерес к происходящему сменился бдительной настороженностью. Маскалл и Найтспор заняли свои места. Миссис Трент то и дело встревоженно поглядывала на них. На протяжении всего инцидента продолжал звучать гимн Моцарта. Оркестр тоже ничего не слышал.
Бэкхауз приступил к делу. Оно становилось для него привычным, и он не тревожился об исходе. На материализацию нельзя было воздействовать простым сосредоточением воли или какой-либо способности, иначе многие люди могли бы делать то, что умел он. Его природа была исключительной: в пограничной стене между ним и миром духов зияли многочисленные дыры. Сквозь эти пробоины в его сознании обитатели невидимой сферы по его зову на мгновение робко, опасливо проходили в материальную, цветную вселенную… Он не знал, как это происходит… Переживание было трудным для тела, и многие подобные попытки могли привести к безумию и быстрой смерти. Вот почему Бэкхауз вел себя сурово и резко. Грубая, неуклюжая подозрительность некоторых свидетелей, равно как и фривольное эстетство других, были в равной степени оскорбительны для его мрачного, надорванного сердца. Однако он должен был жить и, дабы оплачивать свое существование, мириться с подобным нахальством.
Он сел лицом к деревянной кушетке. Его глаза были открыты, но словно смотрели внутрь. Щеки побледнели, и он как будто похудел. Зрители затаили дыхание. Самые чувствительные начали ощущать – или воображать – присутствие странных сущностей. Глаза Маскалла блестели от предвкушения, брови прыгали вверх-вниз, однако Найтспор выглядел скучающим.
Десять долгих минут спустя пьедестал статуи стал немного размытым, будто с земли начал подниматься туман, который постепенно сгустился в облако, извивавшееся и постоянно менявшее очертания. Профессор полупривстал, одной рукой придерживая на переносице очки.
Облако медленно приобрело размеры и форму взрослого человека, по-прежнему оставаясь смутным и размытым, паря в футе над кушеткой. Бэкхауз выглядел изможденным и мертвенно-бледным. Миссис Джеймсон тихо лишилась чувств на своем кресле, но на нее никто не обратил внимания, и она вскоре ожила. Видение опустилось на кушетку и в тот же миг внезапно потемнело, стало плотным и похожим на человека. Многие гости бледностью могли соперничать с медиумом, однако Фаулл сохранил стоическую апатию и бросил несколько взглядов на миссис Трент. Та не отрывала глаз от кушетки и крутила в пальцах кружевной платочек. Музыка продолжала играть.
К этому времени фигура окончательно приняла очертания лежащего человека. Проявилось лицо. Тело было укутано чем-то вроде савана, но черты были юными. Гладкая рука свисала, почти касаясь пола, белая и неподвижная. Слабые духом смотрели на видение с тошнотворным ужасом; прочие были серьезны и ошеломлены. Призрак был мертв, но смерть эта казалась не той, что следует за жизнью, а той, что ей предшествует. Все чувствовали, что человек вот-вот сядет.
– Остановите эту музыку! – пробормотал Бэкхауз, с трудом выбираясь из кресла и поворачиваясь к зрителям. Фаулл коснулся звонка. Еще несколько тактов – и воцарилась полная тишина.
– Все желающие могут подойти к кушетке, – с усилием выговорил Бэкхауз.
Лэнг тут же последовал его совету и потрясенно замер рядом с призрачным юношей.
– Можете коснуться его, – сказал медиум.
Однако Лэнг не осмелился. Не осмеливались сделать это и другие, по одному прокравшиеся к кушетке, пока не пришла очередь Фаулла. Тот посмотрел прямо на миссис Трент, которая, казалось, испытывала ужас и отвращение от представшего перед ней зрелища, после чего не только коснулся призрака, но и внезапно схватил свисавшую руку и крепко ее пожал. Миссис Трент тихо вскрикнула. Призрачный гость открыл глаза, одарил Фаулла странным взглядом и сел. Его рот скривился в загадочной улыбке. Фаулл посмотрел на свою ладонь; по его телу пронеслось чувство глубокого наслаждения.
Маскалл подхватил миссис Джеймсон – та снова лишилась чувств. Миссис Трент подбежала к ней и вывела ее из комнаты. Они не вернулись.
Призрачное тело поднялось, оглядываясь, продолжая таинственно улыбаться. Прайор внезапно ощутил дурноту и вышел. Прочие мужчины сбились в кучку, желая чувствовать рядом человеческое общество, за исключением Найтспора, который расхаживал по комнате, словно испытывал усталость и нетерпение, в то время как Маскалл попытался расспросить юношу. Призрак смотрел на него с загадочным выражением, но не отвечал. Бэкхауз сидел в стороне, закрыв лицо ладонями.
В этот миг дверь распахнулась, и незнакомец без объявления наполовину прыгнул, наполовину вошел в комнату, преодолел несколько ярдов и остановился. Никто из друзей Фаулла никогда прежде его не видел. Это был коренастый, приземистый мужчина с выдающейся мускулатурой и непропорционально крупной головой. Казалось, что на его безбородом желтом лице прозорливость соседствовала с жестокостью и юмором.
– Ага, джентльмены! – громко воскликнул он пронзительным, странно неприятным голосом. – Значит, кое-кто заглянул к нам в гости.
Найтспор повернулся к нему спиной, однако все остальные изумленно уставились на чужака. Тот сделал еще несколько шагов и оказался на краю театра.
– Могу ли я узнать, сэр, каким образом мне выпала честь принимать вас у себя? – угрюмо осведомился Фаулл. Вечер шел вовсе не так гладко, как он рассчитывал.
Секунду пришелец смотрел на него, затем разразился оглушительным, ревущим смехом. Игриво хлопнул Фаулла по спине, но игривость оказалась весьма грубой, и жертва, спотыкаясь, отлетела к стене, где наконец смогла восстановить равновесие.
– Вечер добрый, хозяин!
– И тебе добрый вечер, приятель! – обратился он к призрачному юноше, который принялся блуждать по комнате, очевидно, не замечая происходящего. – Думаю, я уже встречал кое-кого, очень похожего на тебя.
Ответа не последовало.
Чужак приблизил голову к лицу фантома.
– Сам знаешь, что не имеешь права здесь находиться.
Призрак взглянул на него с многозначительной улыбкой, смысла которой, однако, никто не понял.
– Будьте осмотрительны в своих поступках, – быстро сказал Бэкхауз.
– В чем дело, проводник духов?
– Не знаю, кто вы такой, но если примените по отношению к нему физическую силу, как вы, очевидно, собираетесь поступить, последствия могут оказаться чрезвычайно неприятными.
– А без приятностей наш вечер будет испорчен, да, мой маленький торгаш?
Насмешливость покинула его лицо, словно солнце – пейзаж, оставив жесткость и суровость. Прежде чем кто-либо успел осознать его намерения, он обхватил мягкую белую шею материализовавшейся фигуры волосатыми руками и скрутил ее. Раздался слабый, призрачный крик, и тело рухнуло на пол, лицом вверх. Потрясенные гости увидели, что таинственная, но завораживающая улыбка сменилась вульгарным, омерзительным, звериным оскалом, бросившим ледяную тень моральной ущербности на каждое сердце. Превращение сопровождалось тошнотворным кладбищенским зловонием.
Черты лица быстро поблекли, тело утратило плотность, став размытым, и не прошло и двух минут, как призрачная фигура полностью исчезла.
Приземистый незнакомец повернулся к собравшимся и разразился протяжным, громким, жутким смехом.
Профессор возбужденно беседовал с Кент-Смитом на пониженных тонах. Фаулл поманил медиума за декорации и молча вручил ему чек. Бэкхауз положил его в карман, застегнул пальто и вышел из комнаты. Лэнг последовал за ним, чтобы налить себе выпить.
Пришелец уставился на Маскалла.
– Ну, великан, что ты об этом думаешь? Хочешь повидать земли, где подобные фрукты растут сами по себе?
– Какие фрукты?
– Гоблины.
Маскалл отмахнулся огромной рукой.
– Кто вы такой и как сюда попали?
– Позови своего приятеля. Быть может, он меня узнает.
Найтспор передвинул кресло к огню и сосредоточенно, фанатично смотрел на угли.
– Пусть Крэг сам подойдет ко мне, если пожелает, – произнес он своим странным голосом.
– Вот видишь, он меня узнал, – насмешливо сказал Крэг. Подошел к Найтспору и положил ладонь на спинку его кресла.
– Все тот же старый ненасытный голод?
– Что поделываешь? – презрительно осведомился Найтспор, не меняя позы.
– Суртур ушел, и мы вскоре последуем за ним.
– Откуда вы двое знаете друг друга и о ком говорите? – спросил Маскалл, озадаченно переводя взгляд с одного на другого.
– У Крэга есть кое-что для нас. Давайте выйдем, – ответил Найтспор. Он встал и оглянулся. Проследив за его взглядом, Маскалл увидел, что оставшиеся мужчины внимательно наблюдают за ними.

Глава 2
На улице

Трое мужчин вышли на улицу перед домом. Ночь выдалась немного морозная, но ясная; дул восточный ветер. Мириады пылающих звезд превратили небо в огромный свиток с иероглифами. Маскалл ощущал странное возбуждение, словно вот-вот должно было произойти нечто удивительное.
– Что привело вас сегодня в этот дом, Крэг, и почему вы сделали то, что сделали? Что нам думать о том призраке?
– Очевидно, у него было лицо Кристалмена, – пробормотал Найтспор.
– Мы это обсуждали, верно, Маскалл? Маскаллу не терпится лицезреть сей редкий фрукт в природе.
Маскалл внимательно посмотрел на Крэга, пытаясь проанализировать свои чувства к этому человеку. Он испытывал неприязнь, однако наряду с ней в его сердце пылала дикая, необузданная энергия, неким образом связанная с Крэгом.
– Почему вы постоянно используете это сравнение? – поинтересовался Маскалл.
– Потому что оно уместно. Найтспор прав. Это было лицо Кристалмена, и мы отправляемся в страну Кристалмена.
– И где же находится эта загадочная страна?
– На Тормансе.
– Странное название. Но где это?
Крэг ухмыльнулся, и его желтые зубы сверкнули в свете фонаря.
– Это жилой квартал Арктура.
– О чем он толкует, Найтспор?.. Вы имеете в виду звезду Арктур? – спросил Маскалл Крэга.
– Которая в настоящий момент прямо перед тобой, – ответил Крэг, ткнув толстым пальцем в самую яркую звезду на юго-востоке. – Это Арктур, а Торманс – его единственная обитаемая планета.
Маскалл посмотрел на крупную пылающую звезду, потом вновь на Крэга. Достал трубку и принялся набивать ее.
– Очевидно, вы развили новую форму юмора, Крэг.
– Рад позабавить тебя, Маскалл, пусть и всего несколько дней.
– Хотел спросить, откуда вам известно мое имя?
– Странно было бы его не знать, ведь я пришел сюда ради тебя. Вообще-то мы с Найтспором старые друзья.
Маскалл замер со спичкой в руке.
– Вы пришли ради меня?
– Разумеется. Ради тебя и Найтспора. Нам троим предстоит путешествие.
Маскалл зажег трубку и несколько раз хладнокровно затянулся.
– Простите, Крэг, но, судя по всему, вы безумны.
Крэг запрокинул голову и хрипло расхохотался.
– Я безумен, Найтспор?
– Суртур отправился на Торманс? – спросил Найтспор придушенным голосом, не отрывая глаз от лица Крэга.
– Да, и он требует, чтобы мы незамедлительно последовали за ним.
Сердце Маскалла забилось как-то странно. Это напоминало разговор во сне.
– И с каких это пор, Крэг, мне отдает приказы незнакомец… кстати, кто он такой?
– Начальник Крэга, – сказал Найтспор, отворачиваясь.
– Эта загадка слишком сложна для меня. Я сдаюсь.
– Ты ищешь тайны, – ответил Крэг, – и потому находишь их. Попробуй мыслить проще, друг мой. Дело ясное и серьезное.
Маскалл пристально посмотрел на него, пыхтя трубкой.
– Откуда ты взялся? – неожиданно спросил Найтспор.
– Из старой обсерватории в Старкнессе… Ты слыхал о знаменитой Старкнесской обсерватории, Маскалл?
– Нет. Где это?
– На северо-восточном побережье Шотландии. Время от времени там делают любопытные открытия.
– Например, как путешествовать к звездам. Значит, этот Суртур – астроном. И вы, надо полагать, тоже?
Крэг вновь ухмыльнулся.
– Сколько времени тебе нужно, чтобы разобраться с делами? Когда ты сможешь отправиться?
– Вы очень заботливы, – усмехнулся Маскалл. – Я уж начал опасаться, что меня похитят немедленно… Впрочем, у меня нет ни жены, ни земли, ни профессии, а потому и разбираться не с чем… Каков маршрут?
– Ты счастливчик. Отважное, бесстрашное сердце – и никаких обуз. – Внезапно лицо Крэга стало серьезным и суровым. – Не будь дураком, не отказывайся от дара удачи. Второй раз тебе его не предложат.
– Крэг, – бесхитростно ответил Маскалл, убирая трубку в карман. – Поставьте себя на мое место. Даже мечтай я о приключениях, как всерьез отнестись к столь безумной идее? Что я знаю о вас и вашем прошлом? Быть может, вы любите розыгрыши, а может, сбежали из сумасшедшего дома – мне ничего о вас не известно. Раз вы объявляете себя исключительной личностью и хотите моего содействия, так представьте исключительные доказательства.
– И какие доказательства ты сочтешь приемлемыми, Маскалл?
С этими словами он схватил Маскалла за руку. Резкая, леденящая боль пронзила тело последнего, в то время как его мозг полыхнул огнем. Свет обрушился на него, словно восход солнца. И он впервые засомневался, не касается ли этот фантастический разговор реальных вещей.
– Послушайте, Крэг, – медленно произнес он. Странные картины и понятия беспорядочно проносились сквозь его разум. – Вы говорите о неком путешествии. Что ж, если такое путешествие возможно и мне выпал шанс его совершить, я бы не захотел возвращаться. Я отдал бы жизнь за двадцать четыре часа на той арктурианской планете. Вот что я думаю насчет этого путешествия… А теперь докажите серьезность своих слов. Предъявите аккредитацию.
Пока он говорил, Крэг не отрывал от него глаз, и на его лицо постепенно возвращалось насмешливое выражение.
– О, ты получишь свои двадцать четыре часа, а может, и больше, но ненамного. Ты храбрец, Маскалл, однако это путешествие даже тебе покажется трудноватым… Итак, подобно скептикам древности, ты ждешь знака свыше?
Маскалл нахмурился.
– Но это нелепо. Наш разум перевозбужден из-за вечерних событий. Давайте отправимся по домам. Утро вечера мудренее.
Крэг удержал его одной рукой, а другую сунул в нагрудный карман, откуда извлек нечто вроде маленькой складной лупы. Диаметр стекла не превышал двух дюймов.
– Сперва взгляни сквозь это на Арктур, Маскалл. Быть может, это сгодится в качестве знака свыше. Увы, ничего лучше я предложить не могу. Я не странствующий фокусник… Аккуратней, не урони. Она несколько тяжеловата.
Маскалл взял линзу, с трудом удержал ее и удивленно посмотрел на Крэга. Маленький предмет весил не меньше двадцати фунтов, хотя размерами едва превышал крону.
– Что это за штука, Крэг?
– Загляни в нее, друг мой. За этим я ее тебе и дал.
Маскалл с усилием поднял лупу, навел на сверкающий Арктур и смотрел на звезду так долго, как позволили мускулы руки. Увидел он следующее. Звезда, казавшаяся невооруженному глазу одинокой желтой светящейся точкой, разделилась на два ярких крошечных солнца, большее из которых осталось желтым, в то время как его меньший компаньон приобрел изумительный голубой цвет. Но это было еще не все. Судя по всему, вокруг желтого солнца вращался сравнительно маленький, едва различимый спутник, сиявший не собственным, а отраженным светом… Маскалл несколько раз опустил и поднял руку. Зрелище повторилось, однако ничего нового он не увидел. Затем он молча вернул лупу Крэгу и замер, кусая нижнюю губу.
– Ты тоже взгляни, – проскрипел Крэг, протягивая лупу Найтспору.
Тот повернулся к нему спиной и принялся расхаживать взад-вперед. Крэг сардонически усмехнулся и спрятал лупу в карман.
– Ну что, Маскалл, убедился?
– Значит, Арктур – двойная звезда. А третья крошечная точка – планета Торманс?
– Наш будущий дом, Маскалл.
Маскалл продолжал размышлять.
– Вы спрашиваете, убедился ли я. Сам не знаю, Крэг. Это удивительно, и больше мне добавить нечего… Однако кое в чем я убедился. Очевидно, в Старкнессе замечательные астрономы, и если вы пригласите меня в свою обсерваторию, я обязательно приеду.
– Приглашаю. Мы оттуда отправляемся.
– А ты, Найтспор? – спросил Маскалл.
– Путешествие нужно совершить, – ответил его друг невнятным голосом, – хотя я не знаю, чем оно кончится.
Крэг пытливо посмотрел на него.
– Чтобы впечатлить Найтспора, придется организовать более выдающиеся приключения.
– Однако он едет.
– Но без охоты. Едет лишь для того, чтобы составить тебе компанию.
Маскалл вновь нашел массивную, безрадостную звезду, сиявшую в своем одиноком могуществе на юго-востоке небосклона, и при виде нее сердце его переполнилось великим болезненным томлением, объяснить которое он был не в силах. Он ощущал, что судьба его неким образом связана с этим далеким огромным солнцем. И все же не решался признать серьезность Крэга.
Погрузившись в мысли, он едва услышал его прощальные слова и лишь по прошествии нескольких минут, оставшись наедине с Найтспором, осознал, что слова эти касались таких обыденных вопросов, как маршруты и расписания поездов.
– Значит, Крэг отправится с нами на север, Найтспор? Я этого не понял.
– Нет. Мы поедем первыми, а он присоединится к нам в Старкнессе послезавтра вечером.
Маскалл продолжал размышлять.
– Что мне думать об этом человеке?
– К твоему сведению, – устало ответил Найтспор, – мне он никогда не лгал.

Глава 3
Старкнесс

Пару дней спустя, в два часа пополудни, Маскалл и Найтспор прибыли в Старкнесскую обсерваторию, преодолев пешком семь миль от станции Хэйллер. Дорога, заброшенная и пустынная, большую часть пути шла по краю весьма высоких скал, с которых открывался вид на Северное море. Светило солнце, но дул порывистый ветер, и соленый воздух был холодным. На темно-зеленых волнах кипели белые пятна пены. Всю дорогу путников сопровождали прекрасные, горестные крики чаек.
Обсерватория оказалась небольшим замкнутым сообществом, обосновавшимся без соседей на самом краю земли. Она состояла из трех зданий: небольшого каменного жилого дома, приземистой мастерской и, в двухстах ярдах к северу, квадратной гранитной башни высотой семьдесят футов.
Жилой дом и мастерскую разделял заваленный хламом открытый двор. Их окружала общая каменная стена, со всех сторон, кроме выходившей к морю, где стена дома являлась продолжением скалы. Людей не было. Все окна были закрыты, и Маскалл мог поклясться, что обсерватория заперта и покинута.
Он первым вошел в распахнутые ворота и громко постучал в парадную дверь. Дверной молоток был покрыт густым слоем пыли – очевидно, им давно не пользовались. Маскалл прижался ухом к двери, но не услышал за ней никакого движения. Дернул за ручку: дверь была заперта.
Они обошли дом в поисках другого входа, но дверь оказалась только одна.
– Выглядит не слишком многообещающе, – проворчал Маскалл. – Здесь никого нет… Загляни в сарай, а я проверю башню.
Найтспор, который с тех пор, как они сошли с поезда, не произнес и полудюжины слов, молча повиновался и зашагал через двор. Маскалл вышел за ворота. Добравшись до подножия башни, стоявшей в некотором отдалении от скалы, он обнаружил на двери тяжелый висячий замок. Подняв голову, Маскалл увидел шесть окон, располагавшихся через равные промежутки одно над другим и выходивших на море. Осознав, что здесь ничего не добьешься, он вернулся назад, еще более сердитый, чем прежде, и, присоединившись к Найтспору, узнал, что мастерская также заперта.
– Так получили мы приглашение или нет? – с чувством рявкнул Маскалл.
– Дом пуст, – ответил Найтспор, кусая ногти. – Лучше выбить окно.
– Я определенно не собираюсь ночевать под открытым небом, пока Крэг не соизволит явиться.
Он подобрал во дворе старый железный болт и, отойдя на безопасное расстояние, швырнул его в подъемное окно на первом этаже. Нижнее стекло рассыпалось. Аккуратно, чтобы не коснуться осколков, Маскалл просунул руку в отверстие и открыл задвижку. Минуту спустя они уже стояли в доме.
Оказавшаяся кухней комната была неописуемо грязной и запущенной. Мебель разваливалась на глазах, сломанная кухонная утварь и мусор валялись на полу, а не в мусорной яме, все покрывал толстый слой пыли. Атмосфера была такой спертой, будто, согласно предположению Маскалла, сюда несколько месяцев не поступал свежий воздух. По стенам ползали насекомые.
Они прошли другие комнаты на нижнем этаже – судомойню, скудно обставленную столовую и чулан для хранения пиломатериалов. Везде их встречали затхлость, грязь и запустение. Не менее полугода минуло с тех пор, как этими помещениями в последний раз пользовались – или хотя бы входили в них.
– Ты по-прежнему веришь в Крэга? – спросил Маскалл. – Признаюсь, моя вера в него почти испарилась. Все это крайне напоминает один большой розыгрыш. Крэг в жизни здесь не бывал.
– Сперва поднимись наверх, – ответил Найтспор.
Наверху обнаружились библиотека и три спальни. Все окна оказались плотно закрыты, и дышать было нечем. В постелях спали, очевидно, давно, да так их и не заправили. Скомканное, выцветшее постельное белье сохранило отпечатки тел. Без сомнения, отпечатки эти были древними, поскольку простыни и одеяла успела покрыть всевозможная летучая грязь.
– Кто мог здесь спать, как ты думаешь? – спросил Маскалл.
– Персонал обсерватории?
– Скорее путники, вроде нас с тобой. Которые внезапно покинули это место.
Задерживая дыхание, Маскалл широко распахнул окна во всех комнатах, куда заходил. Две спальни смотрели на море; третья и библиотека – на поднимавшуюся вверх вересковую пустошь. Библиотека осталась единственным помещением, куда они еще не заглянули, и Маскалл решил счесть все случившееся колоссальным обманом, если только там не обнаружатся следы недавнего человеческого присутствия.
Но библиотека, как и прочие комнаты, была затхлой и пыльной. Распахнув окно, Маскалл тяжело рухнул в кресло и с отвращением посмотрел на друга.
– А теперь что ты думаешь о Крэге?
Найтспор присел на край стола возле окна.
– Он мог оставить для нас послание.
– Какое послание? Зачем? Ты имеешь в виду, в этой комнате? Я не вижу никаких посланий.
Взгляд Найтспора блуждал по комнате и наконец остановился на буфете со стеклянными дверцами, пустом, если не считать нескольких старых бутылок на одной из полок. Маскалл посмотрел на друга, потом на буфет. Молча встал и отправился изучать бутылки.
Их было четыре, одна крупнее прочих. Высота меньших бутылок составляла около восьми дюймов. Все имели форму торпеды, но с плоским дном, чтобы ставить вертикально. Две поменьше были открыты и пусты, в других была бесцветная жидкость, и они были заткнуты странными на вид, похожими на форсунки пробками, соединявшимися тонким металлическим прутом с запором в середине бутылки. На бутылках имелись этикетки, но они пожелтели от старости, и надписи почти невозможно было разобрать. Маскалл перенес полные бутылки на стол у окна, где было больше света. Найтспор подвинулся, освобождая ему место.
На более крупной бутылке Маскалл смог прочесть слова «Отраженные солнечные лучи», а на другой, после некоторых сомнений, – «Отраженные арктурианские лучи».
Подняв глаза, он с любопытством посмотрел на друга.
– Ты уже бывал здесь, Найтспор?
– Я предположил, что Крэг оставит послание.
– Даже не знаю. Может, это и послание, но оно ничего не значит для нас – во всяком случае, для меня. Что такое «отраженные лучи»?
– Свет, который возвращается к своему источнику, – пробормотал Найтспор.
– И что это за свет?
Кажется, Найтспор не хотел отвечать, но под пристальным взглядом Маскалла произнес:
– Свет не только толкает, но и тянет, иначе как цветы смогли бы поворачивать головки вслед за солнцем?
– Понятия не имею. Но вопрос в том, зачем нужны эти бутылки?
Пока он говорил, держа ладонь на меньшей бутылке, другая бутылка, лежавшая на боку, случайно покатилась, и металл коснулся стола. Маскалл протянул было руку, чтобы остановить ее, но бутылка внезапно исчезла. Не упала с края столешницы, а действительно исчезла – ее нигде не было.
Маскалл уставился на стол. Минуту спустя вскинул брови и с улыбкой повернулся к Найтспору.
– Послание становится сложноватым.
У Найтспора был скучающий вид.
– Клапан открылся. Содержимое вылетело сквозь открытое окно по направлению к солнцу, унеся с собой бутылку. Однако бутылка сгорит в земной атмосфере, а содержимое рассеется и не достигнет солнца.
Маскалл внимательно слушал, его улыбка померкла.
– Что мешает нам провести эксперимент с другой бутылкой?
– Верни ее в буфет, – сказал Найтспор. – Арктур еще не взошел, и ты только уничтожишь дом.
Маскалл остался стоять у окна, задумчиво созерцая залитые солнцем болота.
– Крэг обращается со мной как с ребенком, – наконец произнес он. – И, возможно, я и есть ребенок… Мой цинизм должен чрезвычайно забавлять Крэга. Но почему он заставляет меня выяснять все это самостоятельно? Ты не в счет, Найтспор… Когда Крэг появится?
– Едва ли до темноты, – ответил его друг.

Глава 4
Голос

Минуло три часа пополудни. Испытывая голод, ведь они ничего не ели с раннего утра, Маскалл отправился вниз на разведку, не особенно надеясь отыскать что-то съедобное. В кухонном шкафу он обнаружил мешок плесневелой овсяной муки, прикасаться к которой не следовало, немного приемлемого чая в жестянке и закрытую банку с бычьим языком. Более того, в буфете в столовой нашлась початая бутылка первоклассного шотландского виски. Маскалл тут же занялся приготовлением скудного обеда.
Повозившись с колонкой во дворе, он в конце концов получил чистую воду, после чего вымыл и наполнил древний чайник. На дрова пошел один из кухонных стульев, разделанный колуном. Легкое, пропыленное дерево отлично горело в очаге, чайник вскипел, чашки были найдены и вымыты. Десять минут спустя друзья обедали в библиотеке.
Найтспор почти ничего не ел и не пил, однако Маскалл не жаловался на аппетит. Отсутствие молока он компенсировал виски, смешав почти черный чай со спиртным в равных пропорциях. Это зелье Маскалл пил чашку за чашкой – и продолжил пить, когда с языком было покончено.
Найтспор одарил его странным взглядом.
– Ты собираешься прикончить бутылку до прихода Крэга?
– Крэг откажется, а мне нужно чем-то себя занять. Я тревожусь.
– Давай осмотрим местность.
Чашка замерла на полпути к губам Маскалла.
– Ты имеешь в виду что-то конкретное, Найтспор?
– Давай прогуляемся к Провалу Сорги.
– Что это?
– Достопримечательность, – ответил Найтспор, кусая губу.
Осушив чашку, Маскалл поднялся.
– Прогулка всегда предпочтительней пьянства, особенно в такой день… Далеко это?
– Три или четыре мили в один конец.
– Очевидно, ты что-то задумал, – сказал Маскалл, – поскольку я начинаю видеть в тебе второго Крэга. Но это и к лучшему. Я становлюсь нервным и нуждаюсь в событиях.
Они покинули дом через дверь, которую оставили открытой, вновь оказались на тянувшейся сквозь пустоши дороге, по которой пришли из Хэйллера, и зашагали по ней дальше, минуя башню.
Когда они проходили мимо, Маскалл оглядел строение с озадаченным интересом.
– Что это за башня, Найтспор?
– Мы отбываем с платформы на ее вершине.
– Сегодня вечером? – Маскалл кинул на друга быстрый взгляд.
– Да.
Маскалл улыбнулся, но его глаза остались серьезными.
– Значит, перед нами врата Арктура, и Крэг в эту минуту направляется на север, дабы отпереть их.
– Полагаю, ты уже не считаешь это невозможным, – пробормотал Найтспор.
Через пару миль дорога отошла от берега и резко свернула в холмы. С Найтспором в роли проводника путники покинули ее и зашагали по траве. Едва заметная овечья тропка тянулась вдоль обрыва, однако еще через милю исчезла. Дальше мужчинам пришлось взбираться на склоны и преодолевать глубокие овраги. Солнце скрылось за холмами, незаметно подкрались сумерки. Вскоре они достигли точки, откуда дальнейший путь казался невозможным. Горный выступ круто спускался к самому краю скалы, образуя непреодолимый склон, покрытый скользкой травой. Маскалл остановился, поглаживая бороду и гадая, что дальше.
– Здесь придется немного попотеть, – сказал Найтспор. – Мы оба привыкли к восхождениям, и ничего сложного тут нет.
Он показал на узкий выступ, тянувшийся над обрывом на несколько ярдов ниже того места, где они стояли. Его ширина составляла от пятнадцати до тридцати дюймов. Не дожидаясь согласия Маскалла, Найтспор спустился на уступ и быстро зашагал по нему. Видя, что ничего другого не остается, Маскалл последовал за другом. Длиной уступ был не более четверти мили, однако путь заставлял понервничать: за отвесным обрывом, в четырехстах футах внизу, билось море. Кое-где приходилось пробираться боком. Звук прибоя напоминал низкий, угрожающий рев.
Свернув за угол, выступ расширился до скалистой платформы приличных размеров, а затем внезапно кончился. Узкий залив отделял его от скал на той стороне.
– Поскольку дальше не пройти, – заметил Маскалл, – надо полагать, это и есть твой Провал Сорги?
– Да, – ответил его друг, сперва опустившись на колени, а потом вытянувшись во весь рост, лицом вниз. Свесив голову и плечи за край скалы, он вгляделся в воду.
– Чего там интересного, Найтспор?
Не получив ответа, он последовал примеру Найтспора и через минуту уже смотрел вниз. Ничего не было видно; сгустился мрак, и море было почти неразличимо. Однако, тщетно вглядываясь в темноту, Маскалл услышал звук, напоминавший барабанный бой на узкой прибрежной полосе внизу. Он был очень тихим, но отчетливым. Размером четыре четверти, с небольшим акцентом на третьем такте. Маскалл слышал звук все время, что лежал на скале. Барабанный бой не тонул в намного более громком шуме прибоя, а словно доносился из другого мира…
Когда они вновь поднялись на ноги, Маскалл спросил Найтспора:
– Мы явились сюда лишь для того, чтобы услышать это?
Найтспор одарил его одним из своих странных взглядов.
– Местные называют это «Барабанной дробью Сорги». Этого имени ты больше не услышишь, но, возможно, услышишь звук.
– И что, в таком случае, он будет означать? – изумленно спросил Маскалл.
– В нем заключается послание. Просто прислушайся… Темнеет, нам пора возвращаться.
Маскалл машинально достал часы и посмотрел на них. Шел седьмой час… Однако он думал о словах Найтспора, а не о времени.
К тому времени как они вернулись к башне, сгустилась ночь. В черном небе мерцали переменчивые звезды. Арктур сиял низко над морем, прямо напротив путников, на востоке. Проходя подножие башни, Маскалл потрясенно увидел, что дверь открыта. Он крепко схватил Найтспора за руку.
– Смотри! Крэг явился.
– Да, нам следует поспешить в дом.
– А почему не в башню? Вероятно, он здесь, раз дверь открыта. Пойду взгляну.
Найтспор хмыкнул, но не стал возражать.
За дверью царила непроглядная тьма. Маскалл чиркнул спичкой, и мерцающий огонек озарил нижние ступени каменной винтовой лестницы.
– Ты идешь? – спросил он.
– Нет, я подожду здесь.
Маскалл начал подъем. Однако не успел он преодолеть и полудюжины ступеней, как вынужден был остановиться, запыхавшись. Он словно тащил с собой не одного Маскалла, а трех. Ощущение колоссального груза не исчезало, а становилось все невыносимей. Казалось, Маскалл физически не может идти дальше: легким не хватало кислорода, сердце стучало, словно корабельный двигатель. Пот катился по лицу. На двадцатой ступеньке первый виток лестницы кончился, и Маскалл очутился перед первым окном в высокой нише.
Осознав, что дальше подняться не сможет, Маскалл зажег еще одну спичку и забрался в нишу, желая хотя бы обозреть окрестности с башни. Огонек погас, Маскалл посмотрел через окно на звезды – и, к своему удивлению, понял, что это не окно, а линза… Небо оказалось не безграничным космосом с множеством звезд, а размытой темнотой, сосредоточенной вокруг двух близких, очень ярких звезд, размерами напоминавших маленькие луны; рядом с ними виднелось не столь крупное планетное тело, яркое, как Венера, с различимым диском. Одна из звезд пылала белым светом, другая была странного, жутковато-синего оттенка. Их свет, по интенсивности почти достигавший солнечного, не проникал в башню.
Маскалл сразу понял, что система сфер перед ним и есть то, что в современной астрономии называют звездой Арктур… Он уже видел ее прежде, через лупу Крэга, но тогда масштаб был меньше, и цвета звезд-близнецов не представали перед зрителем столь отчетливо… Цвета эти показались ему великолепными, словно, взглянув на них земными глазами, он не смог различить их по-настоящему… Но дольше и пристальней всего он смотрел на Торманс. Ему обещали, что он ступит на эту загадочную и ужасную планету в бессчетных миллионах миль отсюда, пусть даже и ценой своей жизни. Странные создания, которых ему предстояло увидеть и коснуться, уже обитали там в это самое мгновение.
Тихий, вздыхающий шепот прозвучал у Маскалла над ухом, не далее чем в ярде от него:
– Неужели ты не понимаешь, Маскалл, что ты – всего лишь инструмент, который используют и уничтожат? Найтспор сейчас спит, но когда проснется, ты должен будешь умереть. Ты отправишься, а он вернется.
Маскалл дрожащими пальцами зажег очередную спичку. Рядом никого не было, царила гробовая тишина. Голос умолк. Подождав несколько минут, Маскалл спустился вниз. Стоило ему оказаться снаружи, как ощущение веса исчезло, но он все равно задыхался, а его сердце колотилось, словно у человека, поднявшего слишком тяжелую ношу.
К нему приблизился темный силуэт Найтспора.
– Крэг был там?
– Если и был, я его не видел. Но слышал чей-то голос.
– Крэга?
– Нет, не Крэга. Однако голос предостерег меня насчет тебя.
– Да, эти голоса ты тоже услышишь, – загадочно произнес Найтспор.

Глава 5
Ночь отбытия

Когда они вернулись к дому, окна по-прежнему были темны, а дверь – распахнута; судя по всему, Крэга здесь не было. Маскалл обошел здание, зажигая спички в каждой комнате. К концу осмотра он готов был поклясться, что человек, которого они ждали, сюда вообще не заглядывал. На ощупь пробравшись в библиотеку, они уселись в кромешной темноте, поскольку больше делать было нечего. Маскалл раскурил трубку и взялся за остатки виски. Сквозь распахнутое окно до них доносился шум прибоя у подножия скал, похожий на гул поезда.
– Очевидно, Крэг все-таки в башне, – нарушил тишину Маскалл.
– Да, готовится.
– Надеюсь, он не думает, будто мы к нему присоединимся. Это оказалось выше моих сил – бог знает почему. Похоже, ступени обладают неким магнитным притяжением.
– Это сила тяжести Торманса, – пробормотал Найтспор.
– Я тебя понимаю – точнее, не понимаю, но это не имеет значения.
Маскалл продолжил курить в тишине, время от времени прихлебывая неразбавленный виски.
– Кто такой Суртур? – внезапно спросил он.
– Мы – любители и растяпы, а он – знаток своего дела.
Маскалл обдумал эти слова.
– Надо полагать, ты прав, поскольку, хоть я ничего о нем не знаю, само его имя вызывает у меня отклик… Ты лично с ним знаком?
– Должно быть… я забыл… – ответил Найтспор сдавленным голосом.
Маскалл изумленно поднял глаза, но ничего не смог различить во мраке комнаты.
– Ты знаешь столько выдающихся людей, что забываешь их?.. Может, ответишь на такой вопрос? Мы встретимся с ним там, куда направляемся?
– Ты встретишься со смертью, Маскалл… И не задавай мне больше вопросов – я не могу на них ответить.
– В таком случае продолжим дожидаться Крэга, – холодно ответил Маскалл.
Десять минут спустя хлопнула входная дверь, на лестнице раздали легкие, быстрые шаги. Маскалл поднялся с колотящимся сердцем.
На пороге возник Крэг с тусклым фонарем в руке. Он был в шляпе и выглядел сурово и зловеще. Изучив друзей, он вошел в комнату и поставил фонарь на стол. Свет едва достигал стен.
– Итак, ты здесь, Маскалл.
– Похоже на то, но не стану благодарить тебя за гостеприимство, столь явно отсутствующее.
Крэг не обратил внимания на его слова.
– Ты готов к отправлению?
– Разумеется, по первой команде. Здесь не слишком весело.
Крэг придирчиво оглядел его.
– Я слышал, как ты ковылял по башне. Похоже, не смог подняться.
– Очевидно, это будет помехой, ведь Найтспор утверждает, что мы отбываем с ее вершины.
– Однако от прочих сомнений ты избавился?
– До такой степени, Крэг, что теперь мой разум полностью открыт. С удовольствием взгляну, на что ты способен.
– Больше ничего и не требуется… Но вернемся к башне. Тебе известно, что, пока ты не сможешь взобраться на вершину, не сможешь вынести и силу притяжения Торманса?
– В таком случае повторю, что это неудобная помеха, поскольку я определенно не могу туда взобраться.
Порывшись в карманах, Крэг достал складной нож.
– Сними куртку и закатай рукав рубашки, – велел он.
– Ты собираешься сделать надрез этим?
– Да, и не создавай трудностей, потому что результат очевиден, но заранее ты его не поймешь.
– Однако порез карманным ножом… – со смехом начал Маскалл.
– Это сработает, Маскалл, – вмешался Найтспор.
– Тогда обнажи-ка руку и ты, вселенский аристократ, – сказал Крэг. – Посмотрим, из чего состоит твоя кровь.
Найтспор подчинился.
Крэг раскрыл большое лезвие ножа и небрежно, почти жестоко полоснул по плечу Маскалла. Рана оказалась глубокой, из нее хлынула кровь.
– Перевязать? – спросил Маскалл, морщась от боли.
Крэг плюнул на порез.
– Опусти рукав, больше кровоточить не будет.
И он занялся Найтспором, который перенес операцию с мрачным равнодушием. Затем Крэг швырнул нож на пол.
Ужасная боль распространилась от пореза по всему телу Маскалла, и он уже было решил, что потеряет сознание, однако почти сразу боль стихла, и осталась только неприятная пульсация в раненой руке, достаточно сильная, чтобы причинять неудобство.
– С этим покончено, – сказал Крэг. – Теперь можете следовать за мной.
Он взял фонарь и направился к двери. Остальные поспешили за ним, чтобы воспользоваться светом; мгновение спустя их шаги прогремели по голым ступеням, отдаваясь эхом в покинутом доме. Дождавшись, пока все выйдут, Крэг захлопнул парадную дверь с такой силой, что содрогнулись окна.
Пока они быстро шагали к башне, Маскалл схватил Крэга за руку.
– На лестнице я слышал голос.
– Что он сказал?
– Что отправлюсь я, а вернется Найтспор.
Крэг улыбнулся.
– Путешествие приобретает скандальный оттенок, – заметил он после паузы. – Очевидно, имеются недоброжелатели… Итак, ты хочешь вернуться?
– Я не знаю, чего хочу. Но подумал, что следует об этом упомянуть.
– Слышать голоса не так уж плохо, – сказал Крэг. – Но не воображай, будто мир ночи исторгает одну лишь мудрость.
Когда они подошли к открытой двери башни, он сразу поставил ногу на нижнюю ступень винтовой лестницы и проворно взбежал по ней, унося фонарь. Маскалл последовал за ним с определенным трепетом, памятуя свой прежний болезненный опыт на этой лестнице, однако после первой полудюжины ступеней обнаружил, что по-прежнему дышит свободно, и его страх сменился облегчением и удивлением. Он едва не защебетал, словно девчонка.
Крэг миновал нижнее окно, не останавливаясь, но Маскалл залез в нишу, чтобы вновь лицезреть дивную арктурианскую группу. Однако линза утратила свои волшебные свойства и превратилась в обычное стекло, за которым виднелось ничем не примечательное небо.
Он продолжил подъем и у второго и третьего окна снова поднялся, чтобы выглянуть наружу, но снова увидел привычную картину. Тогда он сдался и больше не смотрел в окна.
Тем временем Крэг и Найтспор с фонарем ушли вперед, и Маскаллу пришлось подниматься в темноте. Приблизившись к вершине, он увидел желтое сияние за полуприкрытой дверью. Его спутники стояли в маленькой комнате, отделенной от лестницы неровными досками; комната была обставлена грубой мебелью и не содержала ничего астрономического. Фонарь был на столе.
Войдя, Маскалл с любопытством огляделся.
– Мы на вершине?
– Если не считать платформы над нашими головами, – ответил Крэг.
– Почему нижнее окно не увеличивает, как прежде сегодня вечером?
– О, ты упустил свой шанс, – ответил Крэг, ухмыляясь. – Закончи ты тогда подъем, перед тобой предстали бы потрясающие картины. Например, через пятое окно ты увидел бы Торманс как рельефный континент, а через шестое – как ландшафт… Но теперь в этом нет нужды.
– Почему? И какое отношение к этому имеет нужда?
– Все изменила твоя рана, друг мой. По той же причине, по которой ты смог подняться по лестнице, теперь тебе нет необходимости задерживаться, чтобы поглазеть на иллюзии.
– Очень хорошо, – сказал Маскалл, не вполне понимая, что он имеет в виду. – Но это убежище Суртура?
– Он провел здесь некоторое время.
– Я бы хотел, чтобы ты, Крэг, описал мне эту загадочную личность. Возможно, другого шанса не представится.
– Все сказанное мной об окнах также касается и Суртура. Ни к чему тратить время, воображая его, когда ты вот-вот увидишь оригинал.
– В таком случае приступим. – Маскалл утомленно прикрыл глаза и помассировал глазные яблоки.
– Нам раздеться? – спросил Найтспор.
– Разумеется, – ответил Крэг и начал медленно, неуклюже снимать одежду.
– Зачем? – поинтересовался Маскалл, однако последовал примеру других.
Крэг стукнул себя в могучую грудь, покрытую густыми волосами, как у обезьяны.
– Кто знает, какова мода на Тормансе? У нас могут вырасти конечности – а могут и не вырасти.
– Ага! – воскликнул Маскалл, прекращая раздеваться.
Крэг хлопнул его по спине.
– А может, новые органы удовольствия, Маскалл. Как тебе это?
Трое мужчин стояли обнаженными, какими их создала природа. Возбуждение Маскалла росло по мере приближения момента отбытия.
– Выпьем на посошок за успех! – воскликнул Крэг, хватая бутылку и отламывая ее горлышко пальцами. Стаканов не было, и он разлил янтарное вино по треснувшим чашкам.
Увидев, что другие пьют, Маскалл осушил свою посудину. Он словно проглотил жидкое электричество… Крэг упал на спину и принялся кататься по полу, дрыгая ногами в воздухе. Он попытался уронить на себя Маскалла, и последовала возня. Найтспор не принимал в ней участия, а расхаживал взад-вперед, точно голодное животное по клетке.
Внезапно снаружи донесся протяжный, одинокий, пронзительный вопль, какой могла бы издать банши. Вопль резко оборвался, и воцарилась тишина.
– Что это? – спросил Маскалл, раздраженно выпутываясь из хватки Крэга.
Крэг затрясся от хохота.
– Шотландский дух, пытающийся подражать волынке своей земной жизни. В честь нашего отбытия.
Найтспор повернулся к Крэгу.
– Маскалл проспит путешествие?
– Как и ты, если пожелаешь, мой альтруистичный друг. Я пилот, а вы, пассажиры, можете развлекать себя чем захотите.
– Мы наконец отбываем? – спросил Маскалл.
– Да, ты вот-вот перейдешь свой Рубикон, Маскалл. И что за Рубикон!.. Ты знаешь, что свету нужно около сотни лет, чтобы дойти с Арктура сюда? А нам потребуется всего девятнадцать часов.
– Значит, ты утверждаешь, что Суртур уже там?
– Суртур там, где он есть. Он великий путешественник.
– Я его увижу?
Крэг подошел к Маскаллу и посмотрел ему в глаза.
– Не забудь, что ты пожелал этого и просил об этом. Немногие на Тормансе будут знать о нем больше тебя, но твоя память станет твоим злейшим врагом.
Он подошел к короткой железной лестнице, что вела через люк на плоскую крышу. Когда они поднялись, Крэг включил маленький электрический фонарик.
Маскалл с благоговением увидел хрустальную торпеду, которой предстояло пронести их сквозь весь видимый космос. Ее длина составляла сорок футов, ширина и высота – восемь; спереди располагался резервуар с арктурианскими отраженными лучами, сзади – кабина. Нос торпеды смотрел в небо, на юго-восток. Машина стояла на плоской платформе, приподнятой на четыре фута над уровнем крыши, чтобы ничто не мешало взлету.
Крэг осветил фонариком дверцу кабины, чтобы они могли войти. Прежде чем сделать это, Маскалл вновь угрюмо посмотрел на далекую огромную звезду, которой предстояло стать их солнцем. Нахмурился, поежился и уселся рядом с Найтспором. Крэг пролез мимо них, забрался в кресло пилота и выкинул фонарик через открытую дверь, которая затем была плотно закрыта, заперта и задраена.
Крэг потянул пусковой рычаг. Торпеда мягко соскользнула с платформы и неторопливо поплыла от башни в сторону моря. Движение убыстрялось, заметно, хоть и не чрезмерно, пока они не достигли пределов земной атмосферы. Затем Крэг открыл ускорительный клапан, и торпеда устремилась вперед со скоростью, приближавшейся к скорости мысли, а не света.
У Маскалла не было возможности изучить небесные панорамы, мелькавшие за хрустальными стенами. На него навалилась тяжелая дремота. Он дюжину раз с усилием разлепил глаза, но на тринадцатой попытке сдался и крепко уснул.
Утомленное, жадное выражение не покидало лица Найтспора. Небесные перемены, судя по всему, не представляли для него ни малейшего интереса.
Крэг сидел, положив руку на рычаг, свирепо глядя на фосфоресцирующие карты и датчики.

Глава 6
Джойуинд

Стояла глухая ночь, когда Маскалл пробудился от глубокого сна. Дул ветер, легкий, но похожий на стену; он никогда не ощущал ничего подобного на Земле. Он лежал и не мог поднять свое тело, ставшее невероятно тяжелым. Леденящая боль, которую он не мог соотнести ни с одной частью своего тела, выступала фоновой, сопутствующей нотой всем прочим ощущениям. Она непрерывно терзала Маскалла; иногда он злился и раздражался, иногда забывал о ней.
У него на лбу было что-то твердое. Подняв руку, он нащупал мясистый нарост размером с небольшую сливу; в центре нароста была впадина, дна которой он не смог достать. Он также обнаружил две большие шишки по обеим сторонам шеи, на дюйм ниже уха.
На теле в районе сердца выросло щупальце, длиной с руку, но тонкое, как бечевка, мягкое и гибкое.
Как только он полностью осознал смысл этих новых органов, его сердце заколотилось. Какими бы ни были их функции, они означали одно: он в новом мире.
Участок небосвода начал светлеть. Маскалл позвал своих спутников, но ответа не получил. Это его испугало. Он продолжил кричать через неравные промежутки времени, встревоженный и тишиной, и звуком собственного голоса. В конце концов, так и не услышав отклика, он счел разумным не производить слишком много шума и теперь тихо лежал, хладнокровно дожидаясь развития событий.
Вскоре он различил вокруг себя смутные тени, но это не были его друзья.
Бледная, молочная дымка над землей пришла на смену черноте ночи, когда в небесах заиграли розовые оттенки. На Земле это назвали бы рассветом. На протяжении долгого времени почти неуловимо становилось все светлее.
Маскалл обнаружил, что лежит на песке. Песок был алым. Смутные тени, которые он различил прежде, оказались кустами с черными ветками и пурпурными листьями. Вот и все, что он разглядел.
День набирал силу. Для прямых солнечных лучей свет был слишком размытым, но вскоре стал ярче полуденного земного солнца. Жара тоже нарастала, однако Маскалл был ей рад – она облегчила боль и ослабила ощущение сокрушительной тяжести. С восходом ветер стих.
Маскалл попробовал подняться на ноги, но сумел только встать на колени. Видимость была ограничена. Туман рассеялся лишь отчасти, и удавалось различить только узкий круг алого песка да десяток-другой кустов.
Он почувствовал прохладное, мягкое прикосновение к затылку. Испуганно дернулся и рухнул на песок. Быстро оглянувшись, с изумлением увидел стоявшую рядом женщину.
На ней было струящееся бледно-зеленое одеяние, задрапированное в классическом стиле. По земным меркам ее нельзя было назвать красивой: несмотря на человеческое лицо, она была одарена – или поражена – дополнительными уродующими органами, которые обнаружил у себя Маскалл. У нее тоже имелось сердечное щупальце. Но когда он сел, и их взгляды встретились, Маскалл будто заглянул к ней в душу, которая была обителью любви, тепла, доброты, нежности и близости. Благородное сияние глаз женщины было таким родным, что ему показалось, словно он знает ее. Тогда он осознал всю ее красоту. Она была высокой и стройной. Ее движения были грациозными, как музыка. Кожа была не мертвого, мутного цвета, как у земных красавиц, но переливчатой; ее оттенок постоянно менялся, с каждой мыслью и эмоцией, однако все эти тона не были яркими – все они были утонченными, приглушенными и поэтичными. У нее были очень длинные льняные волосы, заплетенные в свободную косу. Новые органы, как только Маскалл привык к ним, придали ее лицу нечто изумительное и уникальное. Он не мог сказать точно, но оно будто стало более нежным и одухотворенным. Органы эти не умаляли красоты ее глаз или ангельской чистоты черт, однако добавляли более глубокую ноту, которая не позволяла счесть женщину изнеженной.
Ее взгляд был таким дружеским и открытым, что Маскалл почти не испытывал унижения, сидя у ее ног голым и беззащитным. Она догадалась о его затруднении и отдала ему одеяние, которое несла перекинутым через руку. Оно походило на ее собственное платье, только было более темного, мужественного цвета.
– Как ты думаешь, сможешь сам это надеть?
Маскалл определенно услышал эти слова, но не ее голос.
Он с трудом поднялся, и она помогла ему справиться с драпировкой.
– Бедняга! Как ты страдаешь! – произнесла она на том же неслышном языке. На этот раз Маскалл обнаружил, что смысл ее слов достигает мозга через орган на лбу.
– Где я? Это Торманс? – спросил он, пошатнувшись.
Она подхватила его и помогла сесть.
– Да. Ты среди друзей.
Женщина посмотрела на него с улыбкой и заговорила вслух по-английски. Ее голос, такой свежий, взволнованный и девичий, почему-то напомнил Маскаллу апрельский день.
– Теперь я могу понимать твой язык. Поначалу он казался странным. В будущем я буду говорить с тобой при помощи рта.
– Потрясающе! Что это за орган? – спросил Маскалл, коснувшись лба.
– Он называется «бреве». Посредством него мы читаем мысли друг друга. Но речь лучше, ведь она также позволяет прочесть и сердце.
Он улыбнулся.
– Говорят, речь дана нам затем, чтобы обманывать других.
– Мыслью тоже можно обмануть. Но я думаю о лучшем, не о худшем.
– Ты видела моих друзей?
Прежде чем ответить, она молча изучила его.
– Разве ты прибыл не один?
– Я прибыл в машине с двумя другими людьми. Должно быть, по прибытии я лишился сознания и с тех пор их не встречал.
– Это очень странно! Нет, я их не видела. Их здесь нет, иначе мы бы знали… Мы с моим мужем…
– Как зовут тебя и твоего мужа?
– Я Джойуинд, а мой муж – Панаве. Мы живем очень далеко отсюда. Но прошлой ночью мы оба поняли, что ты лежишь здесь без чувств. Мы едва не поссорились насчет того, кому из нас следует прийти к тебе, но в конце концов я победила. – Она рассмеялась. – Победила потому, что я крепче сердцем, а он чище восприятием.
– Спасибо, Джойуинд, – просто ответил Маскалл.
Волна быстро сменяющихся цветов пробежала под ее кожей.
– О, зачем ты так говоришь? Что может быть приятней любящей доброты? Я была счастлива, получив возможность… Но теперь мы должны обменяться кровью.
– Как это? – озадаченно спросил он.
– Иначе не получится. Твоя кровь слишком густа и тяжела для нашего мира. Ты не сможешь подняться, пока тебе не перельют мою кровь.
Маскалл покраснел.
– Я чувствую себя полным невеждой… А это тебе не повредит?
– Если твоя кровь причиняет тебе боль, полагаю, она причинит боль и мне. Но мы разделим эту боль.
– Это новый для меня вид гостеприимства, – пробормотал он.
– А разве ты не сделал бы для меня то же самое? – спросила Джойуинд с шутливым волнением.
– Я ничего не могу предположить о своих поступках в этом мире. Я едва знаю, где нахожусь… Но, конечно, сделал бы, Джойуинд.
Пока они беседовали, окончательно рассвело. Туман поднялся с земли, дымка сохранилась только в верхних слоях атмосферы. Вокруг, насколько хватало взгляда, тянулась пустыня алого песка. Лишь с одной стороны было что-то вроде небольшого оазиса – низкие холмы, от подножия до вершины поросшие редкими пурпурными деревцами. До них было около четверти мили.
Джойуинд принесла с собой маленький кремневый нож. Она совершенно спокойно сделала аккуратный глубокий надрез на своем плече. Маскалл принялся возражать.
– О, это пустяки, – со смехом ответила она. – И если жертва не является жертвой, какой в ней смысл? Давай руку.
Кровь текла по ее руке – не красная, а молочная, опалесцирующая жидкость.
– Только не эту! – сказал Маскалл, поморщившись. – Ее уже резали.
Он протянул другую руку, хлынула кровь.
Джойуинд нежно и умело соединила две раны и долго держала свою руку плотно прижатой к руке Маскалла. Он почувствовал, как через порез в тело вливается поток наслаждения. Прежние легкость и живость начали возвращаться к нему. Пять минут спустя между ним и Джойуинд началась дуэль доброты: он хотел остановиться, а она – продолжать. Наконец он одержал верх, но недостаточно быстро: Джойуинд побледнела и поникла.
Она взглянула на него серьезнее, чем прежде, словно странные глубины открылись ее глазам.
– Как тебя зовут?
– Маскалл.
– Откуда ты родом, Маскалл, с такой ужасной кровью?
– Из мира, который называется Земля… Очевидно, моя кровь не годится для твоего мира, Джойуинд, но этого следовало ожидать. Мне жаль, что я не остановил тебя.
– О, не говори так! Это было необходимо. Мы все должны помогать друг другу. И все же, прости меня, но я чувствую себя оскверненной.
– И неудивительно, ведь для девушки опасно принимать в свои жилы кровь чужака с чужой планеты. Если бы не моя слабость и испытанный шок, я никогда бы этого не допустил.
– Но я бы настояла. Ведь все мы братья и сестры. Почему ты явился сюда, Маскалл?
Он ощутил некоторое смущение.
– Сочтешь ли ты это глупым, если я отвечу, что сам не знаю? Я прилетел с теми двумя людьми. Быть может, причина в любопытстве или любви к приключениям.
– Быть может, – откликнулась Джойуинд. – Интересно… Очевидно, твои друзья – страшные люди. Зачем они прилетели?
– Это мне известно. Они прилетели вслед за Суртуром.
На ее лице отразилась тревога.
– Я не понимаю. По крайней мере один из них должен быть плохим человеком, однако если он следует за Суртуром – или Формирующим, как его здесь называют, – то не может быть по-настоящему плохим.
– Что ты знаешь о Суртуре? – удивленно спросил Маскалл.
Джойуинд помолчала, изучая его лицо. Мозг Маскалла беспокойно шевельнулся, словно его ощупывали извне.
– Понимаю… и не понимаю, – наконец произнесла она. – Это очень сложно. Твой Бог – ужасное Существо, бестелесное, враждебное, невидимое. Здесь мы такому Богу не поклоняемся. Скажи, хоть один человек когда-нибудь видел твоего Бога?
– Что это значит, Джойуинд? К чему обсуждать Бога?
– Я хочу знать.
– В древние времена, когда Земля была юной и величественной, вроде бы жили несколько святых людей, которые бедовали с Богом, но эти дни давно миновали.
– Наш мир еще юн, – сказала Джойуинд. – Формирующий ходит среди нас и говорит с нами. Он настоящий и энергичный, друг и любовник. Формирующий создал нас – и он любит свои создания.
– Ты с ним встречалась? – спросил Маскалл, едва веря своим ушам.
– Нет, я еще не совершила такого поступка, чтобы заслужить эту честь. Быть может, однажды мне выпадет шанс пожертвовать собой – и наградой станет встреча и беседа с Формирующим.
– Я определенно попал в другой мир. Но почему ты говоришь, что Формирующий и Суртур – одно лицо?
– Потому что так и есть. Мы, женщины, зовем его Формирующим, как и большинство мужчин, но некоторые зовут его Суртур.
Маскалл задумчиво прикусил ноготь.
– Ты когда-нибудь слышала про Кристалмена?
– Это тоже Формирующий. Понимаешь, у него много имен, что свидетельствует о том, как сильно он занимает наши мысли. Кристалмен – любовное имя.
– Странно, – заметил Маскалл. – Я прилетел сюда с совсем иным представлением о Кристалмене.
Джойуинд тряхнула волосами.
– В той рощице – его пустынное святилище. Давай помолимся там, а потом отправимся в Пулингдред. Это мой дом. Путь до него неблизкий, а мы должны попасть туда до Блодсомбра.
– И что такое этот Блодсомбр?
– На протяжении четырех часов в середине дня лучи Бранчспелла такие жаркие, что никто не может их вынести. Мы называем это Блодсомбром.
– Бранчспелл – это другое название Арктура?
Джойуинд отбросила серьезность и рассмеялась.
– Само собой, мы берем свои названия не у вас, Маскалл. Они не слишком поэтичны, зато естественны.
Она ласково взяла его за руку и повела к лесистым холмам. Пока они шли, солнце пробилось сквозь верхние слои тумана, и ужасный, опаляющий жар, словно из печи, обрушился на голову Маскалла. Он инстинктивно поднял глаза – и тут же опустил, успев заметить лишь раскаленный, искрящийся белый шар в три раза больше Солнца. На несколько минут Маскалл почти ослеп.
– Боже мой! – воскликнул он. – Если это раннее утро, очевидно, ты права насчет Блодсомбра. – Немного оправившись, он спросил: – Сколько здесь длится день, Джойуинд? – И вновь ощутил, как его мозг ощупывают.
– В это время года на каждый час вашего летнего светлого времени приходится два наших часа.
– Жар невероятен – и все же он не так тревожит меня, как я мог бы ожидать.
– В этом нет ничего необычного. Тому есть простое объяснение. В тебе присутствует доля моей крови, а во мне – твоей.
– Да, всякий раз, когда я это осознаю, мне… Скажи, Джойуинд, изменится ли моя кровь, если я пробуду здесь достаточно долго? Перестанет ли быть красной и густой и превратится ли в чистую, жидкую и светлую, как твоя?
– Почему нет? Если ты будешь жить так, как живем мы, то, конечно же, станешь таким, как мы.
– Ты имеешь в виду пищу и питье?
– Мы не едим пищу и пьем только воду.
– А за счет чего же вы живете?
– У нас добрая вода, Маскалл, – с улыбкой ответила Джойуинд.
Как только к нему вернулась способность видеть, он принялся разглядывать местность. Безбрежная алая пустыня тянулась к горизонту по всем направлениям, если не считать оазиса. Над ней раскинулось безоблачное темно-синее – почти фиолетовое – небо. Его купол был намного шире, чем на Земле. На горизонте, милях в сорока, под прямым углом к их нынешнему маршруту, высилась горная цепь. Самая высокая гора имела форму чаши. Маскалл поверил бы, что путешествует по стране снов, если бы не яркий свет, придававший всему живую реальность.
Джойуинд показала на гору в форме чаши:
– Это Пулингдред.
– Ты не могла прийти оттуда! – изумленно воскликнул он.
– Почему же, могла. И туда нам предстоит отправиться сейчас.
– С единственной целью отыскать меня?
– Ну, конечно.
Кровь прилила к его лицу.
– В таком случае ты отважнейшая и благороднейшая из всех девушек, – тихо произнес он, помедлив. – Без исключения. Это путешествие для атлета!
Она сжала ему руку, череда неописуемых нежных оттенков быстро пробежала по ее щекам.
– Прошу, не нужно больше об этом, Маскалл. Я чувствую себя неловко.
– Хорошо. Но сможем ли мы добраться туда до полудня?
– О да. И расстояние не должно тебя пугать. Здесь мы не думаем о больших расстояниях – у нас есть множество других вещей для размышлений и чувств. Время летит слишком быстро.
За разговором они приблизились к подножию пологих холмов, высота которых не превышала пятидесяти футов. Маскалл начал замечать странных представителей местной флоры. Нечто, напоминавшее небольшой участок пурпурной травы площадью около пяти квадратных футов, двигалось по песку в их сторону. Когда оно приблизилось, Маскалл увидел, что это не трава – у нее не было листьев, только пурпурные корни. Корни каждого маленького растения вращались, подобно спицам колеса без обода. Они по очереди погружались в песок и вылезали обратно, благодаря чему растение двигалось вперед. Какой-то необъяснимый полуразумный инстинкт заставлял все растения держаться вместе и перемещаться с одной скоростью в одном направлении, словно стая перелетных птиц.
Еще одно примечательное растение представляло собой крупный пушистый шар, напоминавший головку одуванчика. Он плыл по воздуху. Невероятно изящным движением руки Джойуинд поймала его и показала Маскаллу. У растения были корни; предположительно, оно обитало в воздухе и поглощало химические вещества из атмосферы. Однако самым удивительным оказался его цвет. Он был совершенно новым – не оттенком или комбинацией цветов, а новым основным цветом, ярким, как синий, красный или желтый, но совершенно иным. Когда Маскалл спросил Джойуинд, та ответила, что этот цвет называется «алфайер». Вскоре он увидел второй новый цвет, который она назвала «джейл». Чувственные ощущения, которые вызвали у Маскалла эти два дополнительных основных цвета, можно лишь отчасти выразить при помощи аналогии. Так же, как синий кажется мягким и таинственным, желтый – четким и броским, красный – оптимистичным и страстным, алфайер показался Маскаллу диким и болезненным, а джейл – мифическим, лихорадочным и сладострастным.
Холмы были из плодородной темной земли. Маленькие деревца странных форм, все разные, но все пурпурного цвета, покрывали склоны и вершины. Маскалл и Джойуинд углубились в холмы. Какие-то твердые плоды ярко-голубого цвета, размером с крупное яблоко и в форме яйца, в изобилии лежали под деревьями.
– Почему вы их не едите? Они ядовиты? – спросил Маскалл.
Джойуинд спокойно посмотрела на него.
– Мы не едим живых существ. Сама мысль об этом кажется нам чудовищной.
– В теории я с этим согласен. Но неужели вы действительно питаетесь водой?
– А если бы тебе больше нечем было питаться, Маскалл, ты бы стал есть других людей?
– Нет.
– Вот и мы не будем есть растения и животных, ведь они наши собратья. А значит, нам остается только вода, и поскольку питаться можно чем угодно, вода отлично для этого подходит.
Маскалл подобрал один из плодов и с любопытством ощупал. При этом в работу включился еще один из его новых органов чувств. Он обнаружил, что мясистые выросты под ушами неким загадочным образом сообщают ему внутренние свойства плода. Маскалл не только видел, ощущал и обонял плод, но также мог узнать его сущность. Сущность эта была твердой, стойкой и меланхоличной.
Джойуинд ответила на его невысказанные вопросы:
– Эти органы называются «пойгны». Их предназначение – позволять нам понимать всех живых существ и сопереживать им.
– В чем польза этого, Джойуинд?
– Польза в том, чтобы не быть жестокими и эгоистичными, дорогой Маскалл.
Он бросил плод и вновь покраснел.
Джойуинд без смущения вгляделась в его смуглое бородатое лицо и медленно улыбнулась.
– Я сказала лишнее? Вела себя слишком фамильярно? Знаешь, почему ты так думаешь? Потому что ты по-прежнему нечист. Постепенно ты научишься внимать всем языкам без стыда.
Прежде чем он успел понять, что она собирается сделать, Джойуинд обхватила его шею своим щупальцем, как рукой. Маскалл не стал сопротивляться его прохладной тяжести. Прикосновение ее мягкой плоти к его собственной было влажным и чувственным, словно разновидность поцелуя. Он видел, что его обнимает прекрасная бледная девушка. Но, как ни странно, не ощущал ни вожделения, ни сексуальных амбиций. Любовь, выраженная этой лаской, была глубокой, сияющей и личной, однако в ней не было ни тени секса – и такой он принял ее.
Она убрала щупальце, положила руки ему на плечи и впилась глазами прямо в его душу.
– Да, я хочу стать чистым, – прошептал он. – Иначе кем я буду, как не слабым, пресмыкающимся демоном?
Джойуинд отпустила его.
– Мы называем это «магн», – сказала она, показывая на щупальце. – С его помощью мы любим сильнее то, что уже любим, и начинаем любить то, чего не любим.
– Божественный орган!
– Его мы бережем с особым тщанием, – заметила Джойуинд.
Тень деревьев предоставила своевременную защиту от уже почти невыносимых лучей Бранчспелла, неуклонно взбиравшегося к зениту. Спускаясь по дальнему склону невысоких холмов, Маскалл тревожно высматривал следы Найтспора и Крэга, но тщетно. После нескольких минут поисков он пожал плечами; однако в его душе зародились подозрения.
У их ног лежал маленький естественный амфитеатр, полностью окруженный лесистыми возвышенностями. Его середина была из красного песка. В самом центре высилось величественное дерево с черным стволом и ветвями и прозрачными хрустальными листьями. У подножия дерева был круглый природный водоем с темно-зеленой водой.
Они спустились, и Джойуинд повела Маскалла прямиком к водоему.
Маскалл внимательно оглядел его.
– Это и есть святилище, о котором ты говорила?
– Да. Оно называется Источник Формирующего. Женщина или мужчина, желающий помолиться Формирующему, должен набрать воды нол и выпить ее.
– Помолись за меня, – попросил Маскалл. – Твоя незапятнанная молитва будет обладать большей силой.
– Чего ты желаешь?
– Чистоты, – взволнованно ответил Маскалл.
Джойуинд сложила руку чашечкой и выпила немного воды. Затем поднесла ладонь к губам Маскалла.
– Ты тоже должен выпить.
Он подчинился. Она выпрямилась, закрыла глаза и принялась молиться вслух голосом, напоминавшим мягкое журчание ручейка:
– Формирующий, отец мой, надеюсь, ты слышишь меня. К нам пришел незнакомец, отягощенный густой кровью. Он жаждет очищения. Позволь ему познать смысл любви, позволь жить ради других. Не лишай его боли, дорогой Формирующий, но дай отыскать собственную боль. Вдохни в него благородную душу.
Маскалл слушал со слезами в сердце.
Когда Джойуинд умолкла, туманное облачко набежало ему на глаза, и он увидел большой круг ослепительно-белых колонн, наполовину погребенных в алом песке. Несколько минут они мерцали, то сгущаясь, то расплываясь, словно фокусируясь, затем снова померкли и исчезли.
– Это был знак от Формирующего? – спросил Маскалл тихими, благоговейным голосом.
– Возможно. Это временной мираж.
– Что это такое, Джойуинд?
– Понимаешь, дорогой Маскалл, святилища пока не существует, но оно будет существовать, поскольку должно. То, что мы с тобой сейчас делаем без затей, мудрецы будут делать впоследствии с глубоким пониманием.
– Человеку пристало молиться, – сказал Маскалл. – Добро и зло в мире зарождаются не из пустоты. Бог и дьявол должны существовать. И нам следует молиться одному и сражаться с другим.
– Да, мы должны сражаться с Крэгом.
– Какое имя ты назвала? – изумленно переспросил Маскалл.
– Крэга, создателя горя и зла, которого ты зовешь дьяволом.
Он мгновенно скрыл свои мысли. Опустошил разум, чтобы Джойуинд не узнала о его связи с этим существом.
– Почему ты прячешь свое сознание от меня? – спросила она, одаривая его странным взглядом и меняя цвет.
– В этом ярком, чистом, сияющем мире зло кажется столь далеким, что человек с трудом может постичь его сущность. – Но он солгал.
Джойуинд по-прежнему внимательно смотрела на него из глубин своей чистой души.
– Мир добр и чист, но многие люди испорчены. Панаве, мой супруг, много путешествовал и рассказывал мне вещи, которых я предпочла бы не слышать. Однажды он встретил человека, считавшего всю Вселенную, сверху донизу, пещерой чародея.
– Я бы хотел познакомиться с твоим супругом.
– Что ж, теперь мы отправимся домой.
Маскалл хотел было спросить, есть ли у нее дети, но сдержался, побоявшись обидеть спутницу.
Она прочла вопрос в его мыслях.
– Зачем? Ведь мир полон очаровательных детей. К чему мне эгоистичное обладание?
Мимо пролетело удивительное существо, издавшее жалобный клич из пяти отчетливых нот. Оно не было птицей, а обладало телом в форме воздушного шара, которое перемещало, загребая пятью перепончатыми ногами. Существо скрылось среди деревьев.
Джойуинд показала на него.
– Мне нравится это создание вопреки его гротескности – а может, благодаря ей. Но будь у меня собственные дети, любила бы я его? Что лучше: любить двоих или троих – или любить всех?
– Не все женщины похожи на тебя, Джойуинд, но хорошо, что некоторые похожи. И неплохо бы, раз уж нам придется шагать по раскаленной солнцем пустыне, соорудить тюрбаны для наших голов из этих длинных листьев.
Она трогательно улыбнулась.
– Ты сочтешь меня глупой, но каждый сорванный лист нанесет рану моему сердцу. Придется нам прикрыться нашими одеждами.
– Вне всяких сомнений, это послужит той же цели, но скажи мне, разве эти одежды не были когда-то частью живого существа?
– О нет, они сделаны из паутины одного животного, но сами никогда не были живыми.
– Ты низводишь жизнь до крайней простоты, – задумчиво произнес Маскалл, – но она очень красива.
Снова поднявшись на холмы, они без дальнейших церемоний начали поход через пустыню.
Они шагали бок о бок. Джойуинд вела их прямо к Пулингдреду. По положению солнца Маскалл решил, что их путь лежит на север. Песок был мягким и рассыпчатым, и босые ноги Маскалла очень уставали. Красное сияние туманило и слепило глаза. Ему было жарко, он обгорел, и его мучила жажда; смутная боль расцвела в полную силу.
– Я нигде не вижу моих друзей, и это очень странно.
– Да, странно, если это случайность, – ответила Джойуинд с необычной интонацией.
– Именно! – согласился Маскалл. – Если произошел несчастный случай, их тела были бы тут. Мне это начинает напоминать скверную шутку. Должно быть, они ушли и бросили меня… Что ж, я здесь, и не следует падать духом. Я больше не стану о них тревожиться.
– Не хочу ни о ком говорить дурно, – заметила Джойуинд, – но интуиция подсказывает мне, что лучше держаться подальше от этих людей. Они явились сюда не ради тебя, а ради собственной выгоды.
Они долго шли. Маскалл начал испытывать дурноту. Джойуинд любовно обхватила своим магном его за пояс, и мощный поток уверенности и довольства мгновенно хлынул по венам Маскалла.
– Спасибо, Джойуинд! Но не ослабляю ли я тебя?
– Ослабляешь, – сказала она, кинув на него быстрый возбужденный взгляд, – но не сильно. И это делает меня очень счастливой.
Вскоре они повстречали фантастическое маленькое существо размером с новорожденного ягненка, вальсировавшее на трех ногах. Чудовище по очереди перемещало вперед каждую ногу и передвигалось, совершая полные обороты. Оно было ярким, словно его окунули в банки с голубой и желтой краской. Когда путники проходили мимо, существо посмотрело на них крошечными блестящими глазками.
Джойуинд с улыбкой кивнула ему.
– Это мой личный друг, Маскалл. Я встречаю его всякий раз, когда прохожу здесь. Он вечно кружится и всегда торопится, но, судя по всему, никуда не может добраться.
– Думаю, жизнь здесь настолько самодостаточная, что никому нет нужды добираться куда-либо. Чего я не понимаю, так это как вам удается коротать дни без скуки.
– Что за странное слово. Оно означает жажду развлечений, верно?
– В некотором смысле, – ответил Маскалл.
– Очевидно, это болезнь от избыточной пищи.
– Но неужели вам никогда не бывает скучно?
– С чего бы? Наша кровь быстра, легка и свободна, наша плоть чиста и не загрязнена как снаружи, так и внутри… Надеюсь, вскоре ты поймешь, что за вопрос задал.
Дальше они столкнулись со странным явлением. В сердце пустыни с прохладным, приятным шипением бил вверх пятидесятифутовый фонтан. Однако в отличие от прочих фонтанов его вода не падала обратно на землю, а в высшей точке поглощалась атмосферой. В действительности это была изящная высокая колонна темно-зеленой жидкости с капителью из вьющихся, перекручивающихся паров.
Когда они приблизились, Маскалл увидел, что эта водяная колонна была продолжением и концом текшего со стороны гор ручья. Очевидно, объяснение этого феномена заключалось в том, что в данном месте вода ощущала химическое сродство с атмосферой и покидала землю.
– Давай напьемся, – сказала Джойуинд.
Она без смущения растянулась на песке лицом вниз у ручья, и Маскалл вскоре последовал ее примеру. Джойуинд позволила себе утолить жажду, лишь увидев, что он пьет. Вода показалась Маскаллу тяжелой, однако насыщенной газом. Он жадно напился. Его нёбо испытало новое ощущение: чистота и безупречность воды мешались с возбуждающим действием игристого вина, которое поднимало дух, однако это опьянение усиливало лучшие качества его натуры, а не худшие.
– Мы называем это водой нол, – сказала Джойуинд. – Как можно видеть по цвету, она не совсем чистая. В Пулингдреде она кристально прозрачная. Но жаловаться – значит проявлять неблагодарность. Выпив ее, ты заметишь, что мы намного лучше ладим.
Словно в первый раз, Маскалл начал осознавать, где находится. Все его органы чувств принялись открывать ему красоты и чудеса, о которых он прежде и не догадывался. Однообразный пылающий алый цвет песков раздробился на четко различимые оттенки красного. Сходным образом небо разделилось на оттенки синего. Маскалл обнаружил, что сияющий жар Бранчспелла с разной силой воздействует на разные части его тела. Его уши пробудились: атмосфера полнилась шепотами, пески гудели, даже солнечные лучи обладали звуком, напоминавшим тихую музыку эоловой арфы. Загадочные легкие ароматы достигли его ноздрей. Нёбо лелеяло воспоминания о воде нол. Прежде неосязаемые воздушные потоки щекотали и гладили поры его кожи. Его пойгны энергично исследовали внутреннюю природу всех предметов поблизости. Его магн коснулся Джойуинд и ощутил исходящий от нее поток любви и радости. И наконец при помощи своего бреве он молча обменялся с ней мыслями. Эта могучая чувственная симфония потрясла Маскалла до глубины души, и тем бесконечным утром он больше не испытывал слабости.
Время близилось к Блодсомбру, когда они очутились на поросшем осокой берегу темно-зеленого озера, что лежало под Пулингдредом.
Панаве сидел на темном камне и ждал их.

Глава 7
Панаве

Муж поднялся, чтобы поприветствовать свою жену и гостя. Панаве был одет в белое. У него было безбородое лицо с бреве и пойгнами. Кожа на его лице и теле была такой белой, свежей и мягкой, что напоминала некую новую разновидность чистой, снежной плоти, одевавшей кости. Она не имела ничего общего с искусственно отбеленной кожей современных женщин. Ее белизна и нежность не вызывали похотливых мыслей; очевидно, это было проявление холодного, почти жестокого целомудрия натуры. Волосы Панаве, падавшие на затылок, тоже были белыми, но от силы, не от немощи. Его глаза были черными, спокойными и бездонными. Он был еще молод, однако его черты были столь суровыми, что, вопреки их красоте и соразмерности, он походил на законодателя.
На мгновение магн Панаве переплелся с магном Джойуинд, и Маскалл увидел, как его лицо смягчилось от любви, а ее – расцвело ликованием. Она мягко подтолкнула Маскалла в объятия супруга и отстранилась, с улыбкой наблюдая. Маскалл испытывал неловкость от мужских объятий, но не сопротивлялся; чувство прохладной, приятной апатии охватило его.
– Значит, у чужака красная кровь?
Маскалла поразило, что Панаве говорит по-английски. Его голос тоже был удивительным, абсолютно безмятежным, однако безмятежность эта странным образом казалась иллюзией, результатом мыслей и чувств столь стремительных, что их движения не удавалось заметить. Как такое возможно, Маскалл не знал.
– Почему ты говоришь на языке, которого никогда прежде не слышал? – спросил он.
– Мысль – богатая, сложная субстанция. Не могу сказать, я ли инстинктивно говорю на твоем языке – или ты сам переводишь мои мысли на свой язык, стоит мне их сформулировать.
– Сам видишь, Панаве мудрее меня, – весело заметила Джойуинд.
– Как тебя зовут? – спросил ее супруг.
– Маскалл.
– У этого имени должно быть значение, но, повторю, мысль – субстанция сложная. Это имя связано с чем-то – но с чем?
– Попробуй догадаться, – сказала Джойуинд.
– Существовал ли в твоем мире человек, похитивший что-то у Творца Вселенной, чтобы возвысить себе подобных?
– У нас есть такой миф. Его героя звали Прометей.
– Что ж, в моем сознании ты ассоциируешься с этим поступком, но что это значит, Маскалл, я сказать не могу.
– Считай это добрым знаком, ведь Панаве никогда не лжет и никогда не говорит, не подумав.
– Должно быть, это недоразумение. Подобные вершины мне недоступны, – тихо, но задумчиво произнес Маскалл.
– Откуда ты?
– С планеты далекого солнца. Она называется Земля.
– Зачем ты здесь?
– Я устал от вульгарности, – лаконично ответил Маскалл, намеренно умолчав о своих спутниках, чтобы не упоминать имени Крэга.
– Это благородный мотив, – сказал Панаве. – Более того, он может быть истинным, пусть ты и использовал его, чтобы уйти от ответа.
– До известной степени он вполне истинен, – сообщил Маскалл, с раздраженным изумлением глядя на Панаве.
От того места, где они стояли, заболоченное озеро тянулось на полмили к отрогам горы. Здесь и там на мелководье росли пушистые пурпурные камыши. Вода была темно-зеленой. Маскалл не понимал, как они собираются ее пересечь.
Джойуинд взяла его за руку.
– Возможно, ты не знаешь, что озеро нас удержит?
Панаве зашагал по воде; она была такой тяжелой, что выдерживала его вес. Джойуинд с Маскаллом последовали за ним. Маскалл сразу поскользнулся, однако движение было приятным, и он так быстро научился подражать Панаве, что вскоре смог сохранять равновесие без посторонней помощи и счел эту забаву прекрасной.
По той же причине, по которой женщины лучше танцуют, полупадения и подъемы Джойуинд были намного изящней и уверенней, чем движения мужчин. Ее задрапированный стройный силуэт нырял, склонялся, выпрямлялся, покачивался, изгибался над поверхностью темной воды – Маскалл не мог отвести глаз от этого зрелища.
Озеро стало глубже. Вода нол приобрела черно-зеленый цвет. Теперь можно было подробно разглядеть скалы, вымоины и обрывы на берегу. Водопад обрушивался в озеро с высоты нескольких сотен футов. Вода пошла рябью, и Маскалл с трудом удерживал равновесие, а потому лег и поплыл. Джойуинд обернулась и весело рассмеялась, сверкнув зубами на солнце.
Несколько минут спустя они выбрались на черный скалистый мыс. Вода на одежде и теле Маскалла очень быстро испарилась. Он посмотрел вверх, на величественную гору, но в этот момент его внимание привлекли странные движения Панаве. Лицо мужчины судорожно исказилось, он начал спотыкаться. Затем поднес руку ко рту и извлек оттуда что-то вроде яркого камешка. Несколько секунд внимательно изучал его. Джойуинд тоже смотрела через плечо мужа, быстро меняя цвет. Наконец Панаве уронил предмет – чем бы он ни был – на землю и словно забыл про него.
– Можно взглянуть? – спросил Маскалл и, не дожидаясь разрешения, поднял предмет. Это был изящный, прекрасный бледно-зеленый кристалл в форме яйца.
– Откуда он взялся? – с подозрением спросил Маскалл.
Панаве отвернулся, но Джойуинд ответила за него:
– Из моего супруга.
– Я так и подумал, но засомневался. Что это такое?
– Не знаю, есть ли у него название или предназначение. Это просто избыток красоты.
– Красоты?
Джойуинд улыбнулась.
– Если бы ты счел природу мужем, а Панаве – женой, возможно, это бы все объяснило.
Маскалл задумался.
– На Земле, – произнес он минуту спустя, – людей вроде Панаве называют художниками, поэтами и музыкантами. Красота переполняет их и выходит наружу. Различие лишь в том, что их творения более мирские и понятные.
– От этого нет проку, лишь одно тщеславие, – произнес Панаве и, забрав кристалл из руки Маскалла, швырнул его в озеро.
Им предстояло вскарабкаться на скалу высотой несколько сотен футов. Маскалл больше тревожился за Джойуинд, чем за себя. Она явно устала, но не захотела принять помощь и действительно оказалась более ловкой и проворной, чем он. Джойуинд скорчила Маскаллу насмешливую гримасу. Панаве погрузился в тихую задумчивость. Камень был крепким и не крошился под их весом. Однако жар Бранчспелла стал почти невыносимым, его белое сияние ослепляло, и боль Маскалла неуклонно набирала силу.
Поднявшись на вершину, они оказались на плато из темного камня, лишенном растительности, протянувшемся в обе стороны настолько далеко, насколько хватало глаз. Его ширина почти не менялась и составляла пять сотен ярдов от обрыва до нижних склонов цепи холмов различной высоты. Чашеобразный Пулингдред находился примерно в тысяче футов над ними. Верхнюю его часть покрывала блестящая растительность, какая именно – Маскалл понять не мог.
Джойуинд положила руку ему на плечо и показала вверх.
– Это высочайший пик во всей стране – разумеется, не считая Ифдоун Марест.
При звуках этого странного названия он испытал мгновенное, необъяснимое чувство бешеной силы и нетерпения, однако оно быстро прошло.
Не теряя времени даром, Панаве повел их вверх по склону, чья нижняя половина представляла собой голую скалу, по которой было нетрудно вскарабкаться. Однако дальше склон становился круче, и начинались кусты и низкие деревца. По мере подъема растительность густела, а возле вершины уже росли высокие лесные деревья.
Эти кусты и деревья обладали бледными стеклянистыми стволами и ветвями, а мелкие веточки и листья были полупрозрачными и хрустальными. Они не затеняли, но все же под их сенью было прохладно. Листья и ветви имели фантастические очертания. Однако больше всего Маскалла поразило то, что, насколько он видел, здесь едва ли нашлись бы два растения одного вида.
– Ты не разрешишь проблему Маскалла? – спросила Джойуинд, беря мужа за руку.
Тот улыбнулся.
– Если он простит мне очередное вторжение в его сознание. Однако проблема невелика. Жизнь на новой планете, Маскалл, всегда энергична и хаотична, а не спокойна и подражательна. Природа еще текуча, не косна, а материя – пластична. Воля непрерывно ветвится и мутирует, и потому все создания различаются.
– Что ж, это я понимаю, – ответил Маскалл, внимательно выслушав Панаве. – Однако мне не ясно другое: если живые существа здесь столь активно мутируют, почему здешние люди так похожи на людей из моего мира?
– Это я тоже объясню, – сказал Панаве. – Все создания, напоминающие Формирующего, не могут не напоминать друг друга.
– Значит, мутагенез равносилен слепому желанию уподобиться Формирующему?
– Именно так.
– Это потрясающе, – заметил Маскалл. – Получается, братство всех людей – не миф, придуманный идеалистами, а устоявшийся факт.
Джойуинд посмотрела на него и сменила цвет. Панаве снова посуровел.
Маскалла заинтересовал новый феномен. Цветы хрустального куста, окрашенные в джейл, испускали ментальные волны, которые он четко улавливал своим бреве. Они молчаливо призывали: «Ко мне! Ко мне!» У него на глазах летающий червь направился к одному из цветков и начал сосать нектар. Цветочный призыв тут же стих.
Путники достигли вершины и посмотрели вниз. Похожую на кратер полость горы занимало озеро. Полоса деревьев частично закрывала вид, однако Маскалл смог понять, что это горное озеро шириной около четверти мили имеет почти круглую форму. Его берег лежал в ста футах под ними.
Заметив, что хозяева не предложили спуститься, он попросил подождать его и направился к озеру. Вода была совершенно спокойной и прозрачной. Маскалл прошел по ней, лег ничком и всмотрелся в глубины. Все было удивительно четким; он мог видеть необозримые дали, лишенные дна. Какие-то темные, тенистые силуэты двигались внизу на границе его зрения. Потом звук, очень слабый и таинственный, словно поднялся сквозь воду нол из невероятных глубин. Он напоминал барабанную дробь в четыре четверти, с акцентом на третьем такте. Звук продолжался некоторое время, затем стих.
Он будто принадлежал к миру, отличному от того, по которому странствовал Маскалл. Последний был загадочным, фантастическим и невероятным; барабанный бой же походил на очень тихий тон реальности. Он напоминал тиканье часов в заполненной голосами комнате, которое удается расслышать лишь изредка.
Маскалл вернулся к Панаве и Джойуинд, но ничего не сказал им о своем переживании. Они обошли кратер по краю и посмотрели вниз с другой стороны. Здесь утесы, схожие с теми, что выходили к пустыне, граничили с огромной пустошью, которую не удавалось охватить взглядом. Это была твердая почва, однако Маскалл не мог различить ее основного цвета. Пустошь словно состояла из прозрачного стекла, которое не блестело на солнце. На ней нельзя было разглядеть ни одного предмета, за исключением далекой извилистой реки и еще более далекой линии темных гор со странными силуэтами на горизонте. Вместо того чтобы быть округлыми, коническими или волнистыми, они по воле природы напоминали замковые зубчатые стены с очень глубокими прорезями. Небо сразу за горами было яркого, насыщенного синего цвета, который чудесным образом контрастировал с синевой остального небосвода. Цвет этот казался более живым и сияющим и напоминал последние отсветы роскошного синего заката.
Маскалл не отрывал от него взгляда. Чем дольше он смотрел, тем беспокойней и возвышенней становились его чувства.
– Что это за свет?
Панаве был суровей обычного, его жена крепко держала мужа за руку.
– Это Элппейн, наше второе солнце, – ответил он. – Те горы – Ифдоун Марест… А теперь давайте отправимся в укрытие.
– Мне кажется или этот свет действует на меня… мучает меня?
– Нет, не кажется. И как иначе, ведь два солнца различной природы притягивают тебя одновременно. К счастью, ты смотришь не на сам Элппейн. Его отсюда не видно. Чтобы лицезреть его, нужно добраться хотя бы до Ифдоун.
– Почему «к счастью»?
– Потому что ты можешь не вынести агонии этих двух противостоящих сил… Но я точно не знаю.
Короткое расстояние, оставшееся до конца пути, Маскалл преодолел в тревожной задумчивости. Он ничего не понимал. Любой предмет, на который падал его взгляд, тут же становился загадкой. Тишина и неподвижность горной вершины казались созерцательными, таинственными и выжидающими. Панаве с дружеской озабоченностью посмотрел на Маскалла и сразу свернул на тропинку, которая шла по склону горы и кончалась возле устья пещеры.
Эта пещера была домом Панаве и Джойуинд. Внутри царила темнота. Хозяин взял раковину, наполнил ее водой из источника и небрежно оросил песчаный пол. Зеленоватое фосфоресцирующее свечение постепенно охватило пещеру и не гасло, пока они в ней находились. Мебели не было. Сухие листья, похожие на папоротник, служили ложами.
Стоило Джойуинд войти внутрь, как она рухнула от изнеможения. Супруг ухаживал за ней со спокойной озабоченностью. Он умыл ее, напоил, придал энергии при помощи своего магна и наконец уложил ее спать. Глядя на эту благородную женщину, страдавшую по его вине, Маскалл огорчился.
Однако Панаве попытался его утешить.
– Это действительно было очень долгое, трудное путешествие туда и обратно, однако оно облегчит все те путешествия, что ей предстоит совершить в будущем… Такова природа самопожертвования.
– Не могу понять, как мне удалось пройти такое расстояние за одно утро, – сказал Маскалл. – А ведь она прошла вдвое больше.
– В ее венах течет не кровь, а любовь, и потому она столь сильна.
– Ты знаешь, что она поделилась ею со мной?
– В противном случае ты не смог бы даже стронуться с места.
– Я никогда этого не забуду.
Вялый пульс дня за стенами пещеры, ее яркое устье и прохладное нутро с бледно-зеленым свечением навевали на Маскалла сонливость. Однако любопытство взяло верх над усталостью.
– Ей помешает наш разговор?
– Нет.
– Но как себя чувствуешь ты?
– Я мало сплю. В любом случае важнее, чтобы ты узнал о своей новой жизни. Она вовсе не столь гармонична и невинна. Чтобы справиться, тебе следует знать об опасностях.
– Я так и предполагал. Но как мы поступим? Я буду задавать вопросы – или ты расскажешь мне то, что посчитаешь наиболее существенным?
Панаве жестом пригласил Маскалла сесть на ворох папоротника и устроился сам, опершись на одну руку и вытянув ноги.
– Я расскажу некоторые случаи из моей жизни. На их примере ты начнешь понимать, куда попал.
– Буду признателен, – ответил Маскалл, приготовившись слушать.
Помолчав секунду-другую, Панаве начал свой рассказ спокойным, мерным, но прочувствованным голосом.
История Панаве 
Мое самое раннее воспоминание – о том, как отец с матерью отвели меня в возрасте трех лет (это соответствует пятнадцати вашим годам, но мы развиваемся медленнее) на встречу с Брудвиолом, мудрейшим человеком в Тормансе. Он обитал в лесу Уомбфлэш. Мы три дня шли по лесу, а по ночам спали. По пути деревья становились все выше, пока их макушки не скрылись из виду. Стволы были темно-красными, а листья – цвета бледного алфайера. Отец то и дело останавливался для размышлений. Если бы его не трогали, он бы провел полдня в глубокой задумчивости. Мать была уроженкой Пулингдреда и обладала иным характером. Она была красивой, щедрой и прелестной – а также деятельной. Она все время его подгоняла. Это приводило к многочисленным спорам между ними, из-за которых я страдал. На четвертый день мы прошли через ту часть леса, что граничит с Тонущим морем. В этом море много карманов с водой, которая не держит человеческий вес, а поскольку эти легкие участки ничем не отличаются от остальных, пересекать его опасно. Мой отец показал на темный силуэт на горизонте и сказал мне, что это остров Суэйлоуна. Мужчины время от времени отправляются туда, но никогда не возвращаются. Вечером того же дня мы обнаружили Брудвиола, который стоял в глубокой топкой яме, со всех сторон окруженной трехсотфутовыми деревьями. Это был шишковатый, грубый, морщинистый здоровяк. Тогда его возраст составлял сто двадцать наших лет, или почти шестьсот ваших. Его тело было трехсторонним: три ноги, три руки и шесть глаз, расположенных через равные промежутки по окружности головы. Это придавало ему крайне внимательный и прозорливый вид. Он находился в чем-то вроде транса. Впоследствии я слышал его слова: «Лежать значит спать, сидеть значит видеть сны, стоять значит думать». Отец поддался его влиянию и тоже впал в транс, но мать быстро растормошила обоих. Брудвиол свирепо посмотрел на нее и спросил, что ей нужно. Тогда я сам впервые узнал цель нашего путешествия. Я был чудом – то есть бесполым. Родителей это тревожило, и они хотели посоветоваться с мудрейшим из людей.
Лицо старого Брудвиола разгладилось, и он произнес:
– Возможно, это не так уж трудно. Я объясню природу чуда. Каждый мужчина и каждая женщина среди нас – живой убийца. Мужчина расправился с женщиной, родившейся в одном с ним теле, женщина – с мужчиной. Однако в этом ребенке борьба продолжается.
– Как нам положить ей конец?
– Пусть дитя направит свою волю на поле битвы и выберет тот пол, который пожелает.
– Конечно же, ты захочешь быть мальчиком? – настойчиво спросила моя мать.
– Тогда я убью твою дочь, а это будет преступление.
Что-то в моем голосе заинтересовало Брудвиола.
– Эти слова не эгоистичны, но великодушны. Значит, их произнес мужчина, и тревожиться больше не о чем. Прежде чем вы доберетесь домой, дитя станет мальчиком.
Отец скрылся за деревьями. Мать низко склонилась перед Брудвиолом и простояла так минут десять, а он все это время ласково смотрел на нее.
Я слышал, что вскоре после этого Элппейн стал ежедневно озарять ту землю на несколько часов. Брудвиол затосковал и умер.
Его пророчество сбылось: не успели мы добраться до дома, как я познал смысл стыда. Но впоследствии я часто размышлял о его словах, пытаясь постичь собственную природу, и пришел к выводу, что, даже будучи мудрейшим из людей, в данном случае он ошибся. Между мной и моей сестрой-близнецом, заключенными в одном теле, никогда не было вражды; инстинктивное почтение к жизни удерживало нас от борьбы за существование. Она обладала более сильным характером и пожертвовала собой – пусть и неосознанно – ради меня.
Осознав это, я дал обет никогда не употреблять в пищу и не уничтожать что-либо, в чем теплится жизнь, и сдержал его.
Когда я был еще юным, мой отец умер. Мать скончалась следом за ним, и я ненавидел воспоминания, связанные с родными местами, а потому решил отправиться на родину матери, где, как она часто говорила мне, природа была священной и нетронутой.
Одним жарким утром я оказался возле Дороги Формирующего. Ее так называют потому, что когда-то Формирующий прошел по ней, либо потому, что она обладает большим значением. Это естественная насыпь длиной двадцать миль, которая соединяет горы, граничащие с моей родиной, и Ифдоун Марест. Внизу лежит долина, на глубине от восьми до десяти тысяч футов, с ужасными обрывами по обеим сторонам. Ширина насыпи в большинстве мест не превышает фута. Она идет с севера на юг. Долина по правую руку от меня была погружена в тень, по левую – сверкала росой на солнце. Я опасливо преодолел несколько миль по этому ненадежному пути. Далеко на востоке долину замыкало высокое плато, соединявшее две горных цепи и по высоте превосходившее самые величественные пики. Оно называется плато Сэнт. Я никогда там не был, но слышал два любопытных факта касательно его обитателей. Во-первых, у них нет женщин; во‑вторых, они заядлые путешественники, однако никогда не перенимают привычек людей, с которыми живут.
Вскоре у меня закружилась голова, и я лег и долго лежал, вцепившись обеими руками в края тропы и уставившись в землю широко распахнутыми глазами. Когда дурнота прошла, я почувствовал себя другим человеком, самоуверенным и веселым. Где-то на середине пути я заметил далекую фигуру, идущую мне навстречу. Она вновь вселила в мое сердце страх, потому что я не знал, как нам разминуться. Однако я медленно зашагал дальше и, когда мы достаточно сблизились, узнал путника. Это был Слофорк, так называемый чародей. Я никогда прежде его не встречал, но мне были знакомы его черты. Он был цвета яркого гуммигута и обладал очень длинным носом, напоминавшим хобот, который казался полезным органом, но не добавлял своему владельцу красоты в моем понимании. Слофорка прозвали «чародеем» за удивительную способность отращивать конечности и органы. Говорили, что однажды вечером он медленно отрезал себе ногу тупым камнем, а потом два дня провел в агонии, отращивая новую. Его не считали особо мудрым, однако с ним случались периодические вспышки прозорливости и отваги, резко выделявшие его из числа соплеменников.
Мы сели лицом друг к другу, на расстоянии около двух ярдов.
– Кто из нас по кому пройдет? – спросил Слофорк. Он был спокоен, как летний день, но моей юной натуре мерещились скрытые ужасы. Я улыбнулся, однако не пожелал смириться с унижением. И потому мы немало минут просидели в доброжелательном молчании.
– Что сильнее Удовольствия? – внезапно спросил он.
Я был в том возрасте, когда желаешь, чтобы тебя сочли достойным любого вызова, а потому, скрыв изумление, вступил в беседу, словно ради нее мы и встретились.
– Боль, – ответил я, – потому что Боль заглушает Удовольствие.
– Что сильнее Боли?
Я задумался.
– Любовь. Потому что мы готовы разделить боль тех, кого любим.
– Но что сильнее Любви? – не унимался он.
– Ничто, Слофорк.
– А что есть Ничто?
– Это ты мне должен сказать.
– И скажу. Это мир Формирующего. Доброе дитя в этом мире познает удовольствие, боль и любовь – и получает награду. Но есть и другой мир, не принадлежащий Формирующему, и там ничего этого не знают, там царит другой порядок вещей. Тот мир мы зовем Ничто – однако это не Ничто, но Нечто.
Повисла пауза.
– Я слышал, – сказал я, – что ты умеешь отращивать и убирать органы.
– Этого мне недостаточно. Каждый орган рассказывает одну и ту же историю. Я хочу слышать разные истории.
– Верно ли говорят люди, что твоя мудрость нарастает и убывает, подобно приливу?
– Верно, – ответил Слофорк. – Но те, от кого ты это слышал, не упомянули, что всегда путают прилив с отливом.
– Согласно моему опыту, – нравоучительно произнес я, – мудрость есть страдание.
– Может, и так, молодой человек, но ты никогда этого не испытывал – и не испытаешь. Для тебя мир продолжит носить благородную, кошмарную маску. Ты никогда не поднимешься над мистицизмом… Однако будь счастлив по-своему.
Прежде чем я успел понять, что он делает, Слофорк хладнокровно спрыгнул с тропы в бездну и понесся, набирая скорость, к долине внизу. Взвизгнув, я рухнул на землю и зажмурился.
Я часто гадал, какое из моих глупых, инфантильных замечаний привело его к внезапному решению совершить самоубийство. Что бы это ни было, с тех пор я взял за строгое правило никогда не говорить ради собственного удовольствия, только ради помощи другим.
Наконец я пришел в Марест и четыре дня в страхе бродил по его лабиринтам. Я боялся смерти, но еще больше боялся утратить свое благоговение перед жизнью. Почти выбравшись наружу и уже поздравляя себя, я встретил третью на моем пути выдающуюся личность, мрачного Мьюрмейкера. Это произошло при ужасных обстоятельствах. Пасмурным, грозовым днем я увидел живого человека, висевшего в воздухе без явной опоры. Он висел вертикально перед скалой, зияющая пропасть глубиной тысячу футов лежала у него под ногами. Я подобрался так близко, как только мог, и стал наблюдать. Он заметил меня и криво ухмыльнулся, будто желая обратить свое унижение в шутку. Это зрелище настолько потрясло меня, что я совершенно не мог понять, в чем дело.
– Я Мьюрмейкер! – крикнул он хриплым голосом, резанувшим мой слух. – Всю жизнь я поглощал других – теперь поглощают меня. Мы с Ньюклемпом поссорились из-за женщины, и Ньюклемп держит меня здесь. Пока его воля сильна, я буду висеть в воздухе; но как только он устанет – а это произойдет уже скоро, – я рухну в эти глубины.
Будь на его месте другой человек, я бы попытался ему помочь, однако я слишком хорошо знал это чудовище, посвятившее всю свою жизнь тому, чтобы мучить, убивать и поглощать других ради собственного удовольствия. Я поспешил прочь и больше в тот день не останавливался.
В Пулингдреде я встретил Джойуинд. Месяц мы гуляли вместе и беседовали – и поняли, что слишком любим друг друга, чтобы расстаться.
Он умолк.
– Удивительная история, – заметил Маскалл. – Теперь я начинаю понимать. Но кое-что меня изумляет.
– Что именно?
– Как вышло, что здешние люди не знают инструментов и искусств, не обладают цивилизацией – и все же утонченны и мудры?
– Значит, ты считаешь, будто инструменты порождают любовь и мудрость? Но я знаю, в чем причина. У вас в вашем мире меньше органов чувств, и чтобы компенсировать их нехватку, вы прибегаете к помощи камней и металлов. Это не признак превосходства.
– Нет, думаю, нет, – ответил Маскалл. – Но, очевидно, мне придется многому разучиться.
Они поговорили еще некоторое время, а потом уснули. Джойуинд открыла глаза, улыбнулась и снова погрузилась в сон.

Глава 8
Равнина Льюжн

Маскалл проснулся первым. Встал, потянулся и вышел на солнечный свет. Бранчспелл уже клонился к закату. Маскалл поднялся на край кратера и посмотрел в сторону Ифдоун. Послесвечение Элппейна погасло. Остались лишь горы, дикие и величественные.
Они потрясли Маскалла, подобно незамысловатой мелодии, ноты которой далеко разнесены по звукоряду; исходивший от них дух порывистости, отваги и приключений словно взывал к нему. В этот миг в сердце Маскалла вспыхнула решимость дойти до Марест и изведать его опасности.
Он вернулся в пещеру, чтобы попрощаться с хозяевами.
Джойуинд посмотрела на него своими смелыми, честными глазами.
– Это себялюбие, Маскалл? – спросила она. – Или тебя тянет нечто, чему ты не можешь сопротивляться?
– Будем благоразумны, – с улыбкой ответил он. – Прежде чем осесть в Пулингдреде, я должен исследовать вашу удивительную новую планету. Вспомни, какой долгий путь я проделал… Но, скорее всего, я вернусь сюда.
– Ты дашь мне обещание?
Маскалл замешкался.
– Не проси ничего трудного, ведь я сам еще не знаю, на что способен.
– Это нетрудно, и я бы этого желала. Пообещай никогда не поднимать руку на живое создание – чтобы ударить, вырвать или съесть, – прежде не вспомнив его мать, которая выстрадала свое дитя.
– Пожалуй, этого я пообещать не смогу, – медленно произнес Маскалл, – но пообещаю нечто более выполнимое. Я никогда не подниму руку на живое существо, прежде не вспомнив тебя, Джойуинд.
Она слегка побледнела.
– Если бы Панаве знал о существовании Панаве, он мог бы испытать ревность.
Панаве мягко накрыл ее руку своей и сказал:
– Не говори так перед лицом Формирующего.
– Нет. Прости меня! Я не в себе. Быть может, это кровь Маскалла в моих венах… А теперь давай попрощаемся с ним. И помолимся, чтобы он совершал только благородные деяния, где бы ни находился.
– Я провожу Маскалла, – произнес Панаве.
– В этом нет нужды, – возразил Маскалл. – Путь очевиден.
– Но беседа скрашивает дорогу.
Маскалл повернулся, чтобы уйти.
Джойуинд нежно привлекла его к себе.
– Ты ведь не станешь думать плохо о других женщинах из-за меня?
– Ты – благословенный дух, – ответил он.
Она медленно отошла в дальний конец пещеры и остановилась там в задумчивости. Панаве и Маскалл вышли наружу. На полпути вниз им попался маленький источник с бесцветной, прозрачной, но игристой водой. Утолив жажду, Маскалл сразу почувствовал себя иначе. Все вокруг стало таким реальным в своей яркости и цвете и таким эфемерным в своей призрачной загадочности, что он преодолел остаток спуска, словно пребывая в зимней спячке.
Когда они вышли на равнину, он увидел впереди бескрайний лес высоких деревьев чрезвычайно странной формы. Их листья были прозрачными, и, глядя вверх, Маскалл словно смотрел через стеклянную крышу. Солнечные лучи проникали сквозь них – белые, яростные и пылающие, но лишенные жара. Легко было представить, будто шагаешь по прохладным, ярким эльфийским полянам.
Сквозь лес шла, насколько хватало взгляда, начинавшаяся у их ног дорога, совершенно прямая и не очень широкая.
Маскалл хотел поговорить со своим спутником, но не мог подобрать слова. Панаве посмотрел на него с загадочной улыбкой – суровой, однако в то же время обаятельной и женственной. Потом он нарушил тишину, но, как ни странно, Маскалл не мог понять, говорит он или поет. С губ Панаве слетал медленный напевный речитатив, точь-в-точь напоминавший чарующее адажио низкотонального струнного инструмента, однако была и разница. Вместо повторения и вариаций одной и той же короткой темы, как в музыке, тема Панаве была долгой, она не заканчивалась, а по ритму и мелодии больше напоминала беседу. И в то же время это был не речитатив, поскольку в нем не было декламации. Это был долгий, тихий поток прекрасного чувства.
Маскалл слушал, зачарованный, но возбужденный. Казалось, песня, если ее можно было так назвать, вот-вот станет ясной и различимой – не слова, но сопереживание настроению и чувствам другого человека; и Маскалл ощущал, что будет сказано нечто важное, объясняющее все предыдущие события. Но этот момент постоянно откладывался; он не понимал – и все же понимал.
К вечеру они вышли на поляну, и Панаве оборвал свой напев. Он замедлил шаг и остановился, как человек, желающий дать понять, что не собирается идти дальше.
– Как называется эта страна? – спросил Маскалл.
– Это равнина Льюжн.
– Была ли эта музыка по сути своей соблазном? Ты не хочешь, чтобы я шел дальше?
– Работа ждет тебя впереди, а не за твоей спиной.
– Тогда что это было? Какую работу ты имеешь в виду?
– Эта музыка должна была показаться тебе похожей на что-то, Маскалл.
– Она показалась мне похожей на музыку Формирующего.
Стоило ему рассеянно произнести эти слова, как Маскалл задумался, почему так поступил, ведь теперь он не видел в них смысла.
Однако Панаве не выказал удивления.
– Формирующего ты найдешь повсюду.
– Это сон или явь?
– Это явь.
Маскалл глубоко задумался. Наконец очнулся и сказал:
– Так тому и быть. Теперь я пойду дальше. Но где мне сегодня ночевать?
– Ты дойдешь до широкой реки. По ней ты сможешь завтра достичь подножия Марест. Однако сегодня тебе лучше переночевать там, где лес встречается с рекой.
– В таком случае прощай, Панаве! Но не хочешь ли ты сказать мне что-то еще?
– Только это, Маскалл: куда бы ты ни пошел, помогай делать мир прекрасным, а не уродливым.
– На это никто из нас не способен. Я простой человек и лишен амбиций по части украшательства жизни. Но скажи Джойуинд, что я постараюсь блюсти чистоту.
Они расстались весьма прохладно. Маскалл стоял, выпрямившись, там, где они попрощались, и, вздыхая, смотрел вслед Панаве, пока тот не скрылся из виду.
Он понял: что-то вот-вот произойдет. Воздух застыл. Вечерние лучи солнца, ничем не затененные, окутывали тело Маскалла сладострастным жаром. Одинокое облако плыло по небу невероятно высоко.
Далеко за его спиной труба пропела одинокую ноту. Ему почудилось, что до источника звука несколько миль, но постепенно тот набрал силу и приблизился, одновременно становясь громче. Звучала все та же нота, однако теперь казалось, будто великан-трубач издает ее прямо над головой Маскалла. Потом звук постепенно ослабел, переместился вперед и затих вдали.
Маскалл словно был наедине с Природой. Благоговейное спокойствие снизошло на его сердце. Прошлое и будущее были забыты. Не осталось ни леса, ни солнца, ни дня. Он забыл самого себя – у него не осталось мыслей и чувств. И все же никогда еще Жизнь не была столь возвышенной.
Прямо на пути Маскалла стоял человек со скрещенными руками. Одежда скрывала его тело, оставляя обнаженными конечности. Он был скорее молод, чем стар. Маскалл заметил, что лицо незнакомца лишено особых органов Торманса, к которым сам он еще не привык. Лицо чужака было гладким, и вся его фигура словно источала жизнь, от которой воздух подрагивал, как в жаркий день. Взгляд его был столь неистовым, что Маскалл не мог смотреть ему в глаза.
Незнакомец обратился к Маскаллу по имени. Голос его был удивительным. В нем слышались два тона. Основной звучал отдаленно, другой же напоминал полутон, издаваемый вибрирующей в такт струной.
Рядом с этим человеком Маскалл ощутил прилив радости. Ему казалось, что с ним происходит нечто хорошее. Говорить было физически трудно.
– Почему ты меня остановил?
– Посмотри на меня, Маскалл. Кто я?
– Я думаю, ты Формирующий.
– Я Суртур.
Маскалл вновь попытался встретиться с ним взглядом, но ощущение было такое, словно его пырнули ножом.
– Ты знаешь, что это мой мир. Как ты думаешь, зачем я привел тебя сюда? Я хочу, чтобы ты служил мне.
Маскалл утратил дар речи.
– Тем, кто шутит над моим миром, – продолжило видение, – кто насмехается над его вечным суровым ритмом, его красотой и величием, не поверхностными, но происходящими из бездонных корней, – им не спастись.
– Я не насмехаюсь над ним.
– Задавай свои вопросы, и я на них отвечу.
– У меня их нет.
– Ты должен служить мне, Маскалл. Разве ты не понимаешь? Ты мой слуга и помощник.
– Я тебя не подведу.
– Это ради меня, не ради тебя.
Стоило Суртуру вымолвить эти слова, как он внезапно раздался вверх и в стороны. Подняв глаза, Маскалл увидел, что небосвод заполнила фигура Суртура – не человек, но огромный сводчатый облачный лик, который, нахмурившись, смотрел вниз на него. Потом видение погасло, точно свет.
Маскалл стоял, не шевелясь, с колотящимся сердцем. Теперь он снова слышал одинокую ноту трубы. На этот раз слабый звук зародился далеко впереди, медленно приблизился, нарастая, громогласно прокатился над головой и, дивный и торжественный, затих позади, слившись с могильной тишиной леса. Маскаллу почудилось, будто закончилась чудесная, важная глава.
Одновременно с замиранием звука небеса словно раскрылись со стремительностью молнии, обнажив невероятно высокий голубой свод. Маскалл сделал глубокий вдох, потянулся всем телом и с медленной улыбкой огляделся.
Некоторое время спустя он пошел дальше. Его разум был погружен в смятенную темноту, но одна мысль начала выделяться на фоне прочих, огромная, бесформенная и величественная, словно растущая картина в душе художника: ошеломляющая мысль, что он избранник судьбы.
Чем больше Маскалл размышлял о том, что произошло после его прибытия в этот новый мир – и после отлета с Земли, – тем яснее и неоспоримее становилось, что он оказался здесь не ради собственных целей, но ради финала. Однако что это будет за финал, он не мог себе представить. Сквозь деревья он увидел, что Бранчспелл наконец садится на западе. Это был огромный шар красного огня – теперь Маскалл понял, что это за солнце! Дорога резко свернула влево и пошла под крутой уклон.
Недалеко впереди он увидел стремительную широкую реку с чистой темной водой. Она текла с севера на юг. Лесная дорога вела прямо на берег. Маскалл остановился и задумчиво посмотрел на волнующиеся, журчащие воды. На противоположном берегу продолжался лес. В милях к югу едва виднелся Пулингдред. На севере высились горы Ифдоун – величественные, дикие, великолепные и опасные. До них было меньше десятка миль.
Подобно первому ворчанию грозы, первым дуновениям холодного ветра, Маскалл ощутил язычки страсти в своем сердце. Несмотря на физическую усталость, он желал помериться с чем-нибудь силой. Желание это ассоциировалось у него со скалами Марест. Они магическим образом притягивали его волю, словно магнетит – железо. Грызя ногти, он посмотрел на горы, гадая, удастся ли покорить их сегодня же вечером. Но снова глянув на Пулингдред, вспомнил Джойуинд и Панаве и успокоился. Маскалл решил заночевать прямо здесь, а проснувшись на рассвете, тронуться в путь.
Он выпил воды из реки, умылся и лег на берегу. К этому времени его мысль зашла так далеко, что он уже не боялся ночных опасностей, доверившись своей звезде.
Бранчспелл зашел, день померк, ночь навалилась на мир своей жуткой тяжестью – а Маскалл спал. Однако задолго до полуночи его разбудило алое сияние в небесах. Открыв глаза, он не сразу понял, где находится. Он испытывал печаль и боль. Красное сияние исходило от земли и сочилось между деревьями. Поднявшись, Маскалл направился к источнику света.
Отойдя от реки не более чем на сотню футов, он едва не споткнулся о спящую женщину. Предмет, испускавший алые лучи, лежал на земле в нескольких футах от нее. Он напоминал маленький драгоценный камень, искрившийся красным огнем. Однако Маскалл едва удостоил его взглядом.
Женщина была одета в большую шкуру животного. У нее были крупные, гладкие, приятные взгляду конечности, мускулистые, а не толстые. Ее магн представлял собой не тонкое щупальце, а третью руку, оканчивавшуюся ладонью. Обращенное вверх лицо было диким, сильным и невероятно красивым. Однако Маскалл с изумлением увидел вместо бреве у нее на лбу третий глаз. Все глаза женщины были закрыты. Цвет ее кожи он не мог различить в алом сиянии. Маскалл осторожно прикоснулся к ней. Она спокойно проснулась и посмотрела на него, не шевельнув ни единым мускулом. Все три глаза глядели на Маскалла, но два нижних были тусклыми и пустыми, всего лишь органами зрения. Только верхний, средний глаз выражал внутреннюю натуру женщины. Его надменный, немигающий взгляд был, однако, соблазнительным и притягательным. В этом взгляде Маскалл ощутил вызов повелительной женской воли и непроизвольно напрягся.
Женщина села.
– Ты можешь говорить на моем языке? – спросил Маскалл. – Я бы не стал спрашивать, однако другие могли.
– С чего ты решил, будто я не могу прочесть твои мысли? Это так трудно?
Она говорила низким, протяжным, певучим голосом, приятным на слух.
– Нет, но у тебя нет бреве.
– Однако у меня есть сорб, что лучше. – И она показала на глаз у себя во лбу.
– Как тебя зовут?
– Оушейкс.
– И откуда ты?
– Из Ифдоун.
Эти надменные ответы начали раздражать Маскалла, но сам звук ее голоса зачаровывал.
– Я собираюсь туда завтра, – сообщил он.
Она рассмеялась, словно против воли, однако ничего не сказала.
– Меня зовут Маскалл, – продолжил он. – Я странник, из другого мира.
– Об этом я догадалась по твоему нелепому виду.
– Наверное, лучше прояснить это сразу, – без обиняков произнес Маскалл. – Мы станем друзьями или нет?
Она зевнула и потянулась, не вставая.
– А с чего нам становиться друзьями? Если бы я сочла тебя мужчиной, то могла бы взять в любовники.
– В этом я тебе не помощник.
– Как пожелаешь, Маскалл! А теперь уходи и оставь меня в покое.
Она опустила голову на землю, но глаза не закрыла.
– Что ты здесь делаешь? – спросил он.
– О, мы, жители Ифдоун, время от времени приходим сюда спать, потому что после ночи здесь для нас часто не наступает рассвет.
– С учетом того, что это столь ужасное место, а я здесь чужой, было бы весьма любезно с твоей стороны предупредить меня о возможных опасностях.
– Мне совершенно и абсолютно все равно, что с тобой станет, – ответила Оушейкс.
– Ты возвращаешься утром? – не сдавался Маскалл.
– Если захочу.
– Тогда мы пойдем вместе.
Она вновь приподнялась на локте.
– Вместо того чтобы строить планы за других, я бы на твоем месте сделала крайне важную вещь.
– Прошу, скажи какую.
– Сама не знаю почему, но скажу. Я бы попыталась превратить свои женские органы в мужские. Это страна мужчин.
– Выражайся яснее.
– Все и так ясно. Попытка пройти через Ифдоун без сорба равноценна самоубийству. И от твоего магна никакого проку.
– Вероятно, ты знаешь, о чем говоришь, Оушейкс. Но что ты мне посоветуешь?
Она небрежно показала на светящийся камень, что лежал на земле.
– Вот решение. Если на некоторое время приложишь этот друд к своим органам, возможно, они начнут меняться, а природа за ночь завершит начатое. Я ничего не обещаю.
И Оушейкс повернулась к Маскаллу спиной.
Он задумался на несколько минут, затем подошел к камню и взял его в руку. Это был голыш размером с куриное яйцо, источавший алое сияние, словно раскаленный докрасна, и отбрасывавший непрерывный дождь крохотных кровавых искр.
Наконец сочтя совет Оушейкс хорошим, Маскалл приложил друд сперва к своему магну, а затем к бреве и ощутил жжение – чувство исцеляющей боли.

Глава 9
Оушейкс

Занялся рассвет второго дня Маскалла на Тормансе. Когда он проснулся, Бранчспелл уже стоял над горизонтом. Маскалл сразу понял, что за ночь его органы изменились. Мясистый бреве стал похожим на глаз сорбом; магн разбух и превратился в третью руку на груди. Эта рука мгновенно придала ему чувство большей физической безопасности, однако с сорбом нужно было экспериментировать, чтобы понять его назначение.
Лежа в лучах белого света, открывая и закрывая по очереди каждый из трех глаз, он обнаружил, что два нижних служили для понимания, верхний же – для воли. То есть нижними глазами он видел вещи четко, но без личного интереса; через сорб он ни один объект не воспринимал как самосущий – все виделось в свете значимости либо бесполезности для его собственных нужд.
Озадаченный тем, что из всего этого выйдет, Маскалл поднялся и огляделся. Оттуда, где он спал, не было видно Оушейкс. Ему не терпелось узнать, осталась ли она на прежнем месте, но сперва он решил выкупаться в реке.
Утро было восхитительным. Горячее белое солнце уже начало припекать, однако его жар остужал сильный ветер, свистевший в деревьях. Отряды фантастических облаков плыли по небу. Они напоминали животных и постоянно меняли форму. На земле, а также на листьях и ветвях лесных деревьев виднелись следы обильной росы или ночного дождя. Мучительно-сладкий аромат природы заполнил ноздри Маскалла. Боль стихла, и он пребывал в приподнятом настроении.
Прежде чем искупаться, он оглядел горы Ифдоун Марест. Лучи утреннего света придавали им особую живописность. Маскалл предположил, что их высота составляла от пяти до шести тысяч футов. Высокая, неровная, зазубренная линия напоминала стены волшебного города. Скалы были из яркого камня – багряного, изумрудного, желтого, алфайерового и черного. Пока Маскалл смотрел на них, его сердце начало биться, словно медленный, тяжелый барабан, и он преисполнился возбуждения – неописуемые надежды, стремления и эмоции захлестнули его. Это было не просто покорение нового мира – это было нечто иное…
Он искупался и утолил жажду, а когда одевался, к нему лениво подошла Оушейкс.
Теперь он разглядел цвет ее кожи – яркую, но нежную смесь кармина, белого и джейла. Эффект был на удивление неземным. С этими новыми цветами она выглядела настоящей обитательницей чужой планеты. Ее телосложение также было любопытным. Женственные изгибы, несомненно женский скелет – но все словно излучало лежавшую в основе смелую, мужественную волю. Повелительный глаз на ее лбу выражал ту же загадку более простым языком. Его наглый, властный эгоизм мерцал отблесками секса и мягкости.
Оушейкс подошла к берегу реки и оглядела Маскалла с головы до ног.
– Теперь ты больше похож на мужчину, – произнесла она приятным, тягучим голосом.
– Как видишь, эксперимент оказался успешным, – ответил он с веселой улыбкой.
Оушейкс по-прежнему изучала его.
– Эту нелепую одежду дала тебе женщина?
– Ее действительно дала мне женщина, – сказал он, перестав улыбаться, – но тогда я не увидел ничего нелепого в ее даре. Не вижу и сейчас.
– Думаю, мне она пойдет больше.
После этих протяжных слов она начала снимать с себя шкуру, которая столь красиво облегала ее фигуру, и жестом предложила Маскаллу поменяться одеждой. Он стыдливо повиновался, осознав, что предлагаемая замена действительно больше соответствовала его полу. Шкура была свободней его старого одеяния. Задрапированная в него Оушейкс показалась Маскаллу более женственной и опасной.
– Я не хочу, чтобы ты получал какие-либо подарки от других женщин, – медленно сообщила она.
– Почему нет? Какое тебе до меня дело?
– Ночью я думала о тебе. – Ее голос был тягучим и насмешливым, словно альт. Она села на ствол поваленного дерева и отвернулась.
– В каком смысле?
Она не ответила, но начала отрывать кусочки коры от ствола.
– Прошлой ночью ты была очень высокомерной.
– Сегодня не прошлая ночь. Или ты всегда шагаешь по миру, оглядываясь назад?
Настала очередь Маскалла промолчать.
– И все же, если у тебя есть мужские инстинкты – а я полагаю, что они у тебя есть, – ты не сможешь противостоять мне вечно.
– Но это абсурдно, – сказал Маскалл, широко раскрыв глаза. – Да, ты красивая женщина, но мы не можем быть такими дикарями.
Оушейкс со вздохом поднялась на ноги.
– Не имеет значения. Я могу подождать.
– Из чего я делаю вывод, что ты намерена путешествовать в моем обществе. Я не возражаю – на самом деле я буду только рад, – но при условии, что ты прекратишь подобные разговоры.
– Однако ты считаешь меня красивой?
– Почему бы и нет, если это правда? Не понимаю, какое отношение это имеет к моим чувствам. Перестань, Оушейкс. Ты найдешь множество мужчин, которые будут восхищаться тобой – и любить тебя.
Она вспыхнула.
– Разве любовь выбирает, дурак? Думаешь, у меня такие проблемы, что приходится гоняться за любовниками? Да прямо сейчас меня ждет Кримтайфон!
– Ну хорошо. Прости, что оскорбил твои чувства. А теперь перестань меня соблазнять – ведь это всегда соблазн, когда в дело замешана красивая женщина. Я себе не принадлежу.
– Я ведь не предлагаю тебе ничего отвратительного. Почему ты так меня унижаешь?
Маскалл убрал руки за спину.
– Повторяю, я себе не принадлежу.
– А кому ты принадлежишь?
– Вчера я видел Суртура – и с сегодняшнего дня служу ему.
– Ты беседовал с ним? – спросила она с любопытством.
– Да.
– Расскажи, что он говорил.
– Нет, я не могу… и не стану. Но что бы он ни сказал, его красота была намного мучительней твоей, Оушейкс, и потому я могу хладнокровно смотреть на тебя.
– Суртур запретил тебе быть мужчиной?
Маскалл нахмурился.
– Разве любовь – мужская забава? Я бы назвал ее женской.
– Это не важно. Ты не всегда будешь таким ребячливым. Но не испытывай мое терпение.
– Давай сменим тему – и, ради всего святого, тронемся в путь.
Внезапно она рассмеялась, столь звучно, мило и чарующе, что его охватил огонь, и он пожелал заключить ее тело в объятия.
– О, Маскалл, Маскалл! Какой же ты глупец!
– В чем я глупец? – спросил он, досадуя не на ее слова, а на собственную слабость.
– Что есть мир, как не творение бесчисленных пар любовников? И все же ты считаешь себя выше этого. Пытаешься убежать от природы, но где найти нору, чтобы в ней укрыться?
– Помимо красоты я признаю второе твое качество: настойчивость.
– Узнаешь меня поближе – и, влекомый законом природы, подумаешь дважды и трижды, прежде чем отвергнуть меня… А теперь, перед тем как отправиться, нам следует поесть.
– Поесть? – задумчиво переспросил Маскалл.
– Разве ты не ешь? Пища у тебя относится к той же категории, что и любовь?
– Какая пища?
– Рыба из реки.
Маскалл вспомнил свое обещание Джойуинд. Однако он испытывал голод.
– А нет ничего менее жестокого?
Оушейкс презрительно поджала губы.
– Ты побывал в Пулингдреде, верно? Все люди там одинаковые. Считают, что на жизнь надо смотреть, а не проживать ее. Если собираешься в Ифдоун, придется тебе изменить свои взгляды.
– Иди лови свою рыбу, – ответил Маскалл, нахмурив брови.
Широкие, чистые воды катились мимо со стороны гор. Оушейкс опустилась на колени на берегу и всмотрелась в речные глубины. Ее лицо стало напряженным и сосредоточенным, она окунула руку в волны и вытащила маленькое чудовище. Это была скорее рептилия, а не рыба, чешуйчатая и зубастая. Оушейкс бросила ее на землю, и та начала ползать вокруг. Неожиданно Оушейкс направила всю свою волю через сорб. Существо взвилось в воздух и рухнуло уже мертвое.
Оушейкс взяла кусок сланца с острыми краями, чтобы счистить чешую и выпотрошить рыбу. В ходе этой операции ее руки и одежда покрылись пятнами светло-красной крови.
– Найди друд, Маскалл, – с ленивой улыбкой сказала она. – Прошлой ночью он был у тебя.
Он отправился на поиски. Найти друд оказалось непросто, поскольку его сияние потускнело и ослабло в солнечном свете, но в конце концов Маскалл его отыскал. Оушейкс положила друд в нутро чудовища и оставила труп на земле.
– Пока она готовится, я смою кровь, которая так тебя пугает. Ты что, никогда прежде не видел крови?
Маскалл в недоумении посмотрел на нее. Вернулся прежний парадокс – контраст полов в ее личности. Смелый, властный, мужественный эгоизм ее поведения плохо сочетался с чарующей, тревожной женственностью голоса. Удивительная мысль мелькнула в голове Маскалла.
– Мне говорили, что в твоей стране есть поступок, который называют «поглощением». Что это?
Она отвела от одежды руки, с которых стекала красная кровь, и испустила восхитительный, дисгармоничный смешок.
– Думаешь, я наполовину мужчина?
– Ответь на мой вопрос.
– Я женщина целиком и полностью, Маскалл, до мозга костей. Но из этого не следует, что я никогда не поглощала мужчин.
– И это означает…
– Новые струны для моей арфы, Маскалл. Более широкий диапазон страстей, более неистовое сердце…
– Для тебя. А для них?
– Я не знаю. Жертвы не описывают своих ощущений. Быть может, какая-то неудовлетворенность – если они еще способны хоть что-то испытывать.
– Что за жуткое дело! – воскликнул он, мрачно глядя на нее. – Можно подумать, что в Ифдоун обитают демоны.
Очаровательно фыркнув, Оушейкс шагнула к реке.
– Лучшие мужчины, чем ты – лучшие во всех смыслах этого слова, – расхаживают с чужими волями внутри. Можешь цепляться за свою мораль, Маскалл, однако факт остается фактом: животные созданы для того, чтобы их ели, а простые натуры – чтобы их поглощали.
– И права человека ничего не значат!
Она склонилась над рекой, чтобы вымыть руки, но оглянулась через плечо.
– Значат. Но мы считаем мужчину человеком лишь в том случае, если он способен настоять на своем.
Плоть вскоре была готова, и они позавтракали в тишине. Время от времени Маскалл бросал тяжелые, полные сомнения взгляды на свою спутницу. То ли из-за странных свойств пищи, то ли из-за долгого воздержания мясо вызывало у него тошноту и даже наводило на мысли о каннибализме. Он ел мало, а поднявшись, почувствовал себя оскверненным.
– Подожди, пока я закопаю этот друд там, где смогу найти его в следующий раз, – сказала Оушейкс. – Хотя в следующий раз со мной не будет Маскалла, чтобы его шокировать… А теперь нам следует держаться реки.
Они шагнули с суши на воду. Волны неспешно катились им навстречу, однако вместо того чтобы препятствовать, оказывали противоположное действие: путникам приходилось напрягать силы, и они двигались быстрее. Таким образом они поднимались по реке несколько миль. Ходьба постепенно улучшила циркуляцию крови в теле Маскалла, и он начал смотреть на мир иначе. Горячие солнечные лучи, стихший ветер, живые, чудесные облака, тихий хрустальный лес – все успокаивало и радовало глаз. Они приближались к разноцветным вершинам Ифдоун.
Было в этих ярких стенах нечто загадочное. Они притягивали Маскалла – и в то же время внушали благоговение, казались реальными – и в то же время сверхъестественными. Если бы существовал портрет призрака, написанный твердыми, четкими штрихами, в насыщенном цвете, при виде него можно было бы испытать точно такие же ощущения, какие испытывал Маскалл, глядя на кручи Ифдоун.
Он прервал затянувшееся молчание:
– Эти горы имеют удивительную форму. Все линии прямые и перпендикулярные – ни склонов, ни изгибов.
Она развернулась и пошла задом наперед, чтобы видеть его.
– Это характерно для Ифдоун. Природа бьет нас молотом. Ничего мягкого и постепенного.
– Я тебя слышу, но не понимаю.
– По всей Марест ты увидишь низвергнутые либо вознесенные участки земли. Деревья растут быстро. Женщины и мужчины действуют не раздумывая. Можно назвать Ифдоун местом стремительных решений.
Маскалл был впечатлен.
– Свежая, дикая, примитивная страна.
– А на что похож твой мир? – спросила Оушейкс.
– Мой мир дряхл, природе требуются сотни лет, чтобы переместить фут суши. Люди и животные сбиваются в стада. Все забыли, что такое самобытность.
– Там есть женщины?
– Как и здесь, похожие на ваших.
– Они любят?
Он рассмеялся.
– Столь сильно, что это изменило платье, речь и мысли всего пола.
– Быть может, они красивей меня?
– Нет, я так не думаю, – сказал Маскалл.
Повисла новая долгая пауза. Они, покачиваясь, продвигались вперед.
– Что тебе нужно в Ифдоун? – внезапно спросила Оушейкс.
Он замешкался с ответом.
– Ты способна представить, что прямо перед человеком может находиться цель, которая столь велика, что ее нельзя окинуть взглядом?
Она долго, пытливо смотрела на него.
– Цель какого рода?
– Морального.
– Ты собираешься исправить мир?
– Я ничего не собираюсь делать. Я жду.
– Не затягивай с этим, потому что время не ждет, особенно в Ифдоун.
– Что-то произойдет, – сказал Маскалл.
Оушейкс лукаво улыбнулась.
– Значит, у тебя нет особой цели в Марест?
– Нет, и если ты позволишь, я пойду к тебе домой.
– Странный человек! – воскликнула она с вкрадчивым смешком. – Я с самого начала это предлагала. Разумеется, ты пойдешь ко мне домой. Что до Кримтайфона…
– Ты уже называла это имя. Кто он?
– О! Мой любовник, или, как бы ты выразился, мой муж.
– Это не облегчает дело, – заметил Маскалл.
– Это ничего не меняет. Нам просто придется от него избавиться.
– Мы явно не поняли друг друга, – озадаченно сказал Маскалл. – Ты же не вообразила, будто я заключил с тобой договор?
– Ты не сделаешь ничего против своей воли. Но ты обещал пойти ко мне домой.
– Скажи, как вы избавляетесь от мужей в Ифдоун?
– Тебе или мне придется его убить.
Он минуту смотрел на нее.
– Мы переходим от глупости к безумию.
– Отнюдь. Это печальная истина. Ты поймешь ее, когда увидишь Кримтайфона.
– Я осознаю, что нахожусь на незнакомой планете, – медленно произнес Маскалл, – где могут произойти самые невероятные вещи и где сами моральные принципы могут быть иными. Но все же убийство есть убийство, и я не желаю иметь ничего общего с женщиной, которая хочет использовать меня, чтобы избавиться от своего мужа.
– Ты считаешь меня безнравственной? – спокойным голосом спросила Оушейкс.
– Или безумной.
– В таком случае тебе лучше оставить меня, Маскалл, вот только…
– Только что?
– Ты ведь хочешь быть последовательным, не так ли? Оставь всех безумных и безнравственных людей. Прочих будет легче исправлять.
Маскалл нахмурился, но промолчал.
– Ну что? – спросила Оушейкс с полуулыбкой.
– Я пойду с тобой и встречусь с Кримтайфоном хотя бы затем, чтобы его предупредить.
Оушейкс разразилась звучным, женственным смехом, но стала ли его причиной мысленная картина, вызванная последними словами Маскалла, или же нечто иное, он не знал. Разговор прервался.
В паре миль от скал, которые теперь возвышались над ними, река резко свернула вправо, и двигаться дальше по ней не было смысла. Маскалл с сомнением посмотрел вверх.
– Крутой подъем для жаркого утра.
– Давай немного передохнем, – ответила Оушейкс, показав на гладкий, плоский островок из черной скалы, немного выступавший над водой в середине реки.
Они направились к камню, и Маскалл сел. Однако Оушейкс, прямая и грациозная, стоя повернулась лицом к скалам и испустила странный, пронзительный зов.
– Зачем это?
Она не ответила и, подождав минуту, крикнула снова. Маскалл увидел, как крупная птица взлетела с вершины одного из уступов и неторопливо направилась к островку. За ней последовали еще две. Полет этих птиц был невероятно медленным и неуклюжим.
– Кто это? – спросил Маскалл.
Оушейкс снова не ответила, лишь загадочно улыбнулась и села рядом с ним. Вскоре Маскалл смог различить очертания и окрас летучих монстров. Это были не птицы, а существа с длинными, змееподобными телами и десятью ногами как у рептилий, которые оканчивались плавниками, выполнявшими функцию крыльев. Тела чудищ были ярко-голубыми, ноги и плавники – желтыми. Они летели, неторопливо, но грозно, прямо к путникам. Маскалл разглядел длинный, тонкий шип, выступавший из головы чудовищ.
– Это шрауки, – наконец объяснила Оушейкс. – Если тебя интересуют их намерения, я скажу тебе. Они собираются нами пообедать. Сперва пронзят нас шипами, а потом ртами, которые предназначены для сосания, высосут нашу кровь досуха – полумеры у шрауков не в чести. Зубов у них нет, поэтому они не едят плоть.
– Из твоего достойного восхищения хладнокровия я делаю вывод, что особой опасности нет, – сухо сказал Маскалл.
Тем не менее он машинально попытался встать и не смог. Некая новая разновидность паралича приковала его к земле.
– Ты хочешь подняться? – спокойно спросила Оушейкс.
– Ну да, но эти проклятые рептилии, похоже, приковали меня к скале своей волей. Позволь спросить, ты разбудила их с какой-то определенной целью?
– Уверяю тебя, Маскалл, опасность вполне реальна. Вместо того чтобы болтать и задавать вопросы, лучше выясни, на что способна твоя воля.
– Увы, судя по всему, у меня нет воли.
Оушейкс скорчилась от приступа смеха, по-прежнему звучного и красивого.
– Очевидно, герой из тебя никудышный, Маскалл. Похоже, мне придется играть роль мужчины, а тебе – женщины. Я ожидала большего от твоего крупного тела. Мой супруг шутя раскидал бы этих тварей по всем небу, прежде чем избавиться от них. А теперь следи за мной. Двух я убью, на третьем мы полетим домой. Какого оставим?
Шрауки по-прежнему неторопливо, вразвалочку летели к ним. Их тела были огромны. Они вызывали у Маскалла такое же отвращение, как и насекомые. Он инстинктивно понимал, что, поскольку шрауки охотились при помощи своей воли, им не было необходимости торопиться.
– Выбирай, какого пожелаешь, – отрывисто бросил он. – Для меня они все одинаково отвратительны.
– В таком случае я выберу вожака, поскольку он должен быть самым энергичным. А теперь смотри.
Она выпрямилась, и ее сорб неожиданно полыхнул огнем. Маскалл ощутил, как что-то в его мозгу сломалось и конечности освободились. Два задних монстра дернулись и полетели головой вперед вниз, один за другим. Маскалл видел, как они ударились о землю и больше не двигались. Вожак по-прежнему летел к путникам, но Маскаллу почудилось, что его полет изменился, из угрожающего стал покорным и неохотным.
Оушейкс силой воли направила чудовище к берегу напротив каменного островка, где оно вытянулось во всю свою огромную длину, ожидая ее приказаний. Не мешкая, путники перешли поток.
Маскалл изучил шраука вблизи. Его длина составляла около тридцати футов. Яркая кожа была блестящей, скользкой и жесткой; грива черных волос покрывала вытянутую шею. Морда была жуткой, неестественных пропорций, с хищными глазами, пугающим шипом и кровососущей пастью. На спине и хвосте имелись настоящие плавники.
– Тебе удобно? – спросила Оушейкс, похлопывая монстра по боку. – Поскольку мне управлять, я сяду первой.
Подобрав свое одеяние, она вскарабкалась на шраука и оседлала его спину сразу за гривой, за которую и схватилась. Между ней и плавником осталось как раз достаточно места для Маскалла. Он вцепился в бока чудовища обеими внешними руками; третья, средняя рука прижалась к спине Оушейкс, и ради безопасности он был вынужден обхватить ее за пояс.
Сделав это, он понял, что его провели и что вся поездка была задумана исключительно с целью разжечь в нем желание.
Его третья рука выполняла собственную функцию, о которой он до сих пор не догадывался. Это был полноценный магн. Однако поток любви, хлынувший сквозь него, не был чистым и благородным – он был обжигающим, страстным и мучительным. Маскалл стиснул зубы и ничего не сказал, но Оушейкс подстроила это приключение не для того, чтобы ничего не знать о чувствах спутника. Она оглянулась с сияющей победной улыбкой.
– Полет займет некоторое время, так что держись крепко! – Ее голос был нежным, как флейта, но злорадным.
Маскалл ухмыльнулся и ничего не сказал. Он боялся шевельнуть рукой.
Шраук поднялся на ноги, дернулся вперед, медленно, неуклюже взлетел и направился к разноцветным скалам. Полет был неровным, колеблющимся и тошнотворным; прикосновение слизистой кожи чудовища вызывало омерзение. Однако все это служило лишь фоном ощущениям Маскалла, который сидел с закрытыми глазами, обнимая Оушейкс. Его поглотило осознание, что он держится за красивую женщину и ее плоть откликается на прикосновение, подобно чудесной арфе.
Они поднимались все выше и выше. Маскалл открыл глаза и отважился оглядеться. К этому времени они уже поравнялись с вершинами внешней гряды скал. Он увидел дикий архипелаг зубчатых островов, вздымавшихся из воздушного моря. Острова эти были горными пиками, а точнее, вся местность была высоким плато, иссеченным узкими и, судя по всему, бездонными расщелинами. Одни из этих расщелин напоминали каналы, другие – озера, третьи – простые замкнутые дыры в земле. Отвесные берега островов – точнее, верхние, видимые части бесчисленных скал – были из голого камня ярких цветов, однако на плоских поверхностях буйствовала растительная жизнь. Со спины шраука можно было различить только самые высокие деревья. Они имели разные формы и не казались древними – тонкие и шаткие, но лишенные изящества; крепкие, жилистые и дикие.
Изучая ландшафт, Маскалл забыл про Оушейкс и свою страсть. Другие странные чувства вышли на первый план. Утро было ясным и радостным. Солнце припекало, переменчивые облака плыли по небу, земля казалась яркой, дикой и пустынной. Однако Маскалл не испытывал эстетического наслаждения – не испытывал ничего, кроме сильного стремления действовать и обладать. На что бы он ни смотрел, ему немедленно хотелось заняться этим объектом. Атмосфера этой страны казалась не чистой, а липкой, состоящей из притяжения и отталкивания. Если не считать желания принять личное участие в происходившем вокруг него и под ним, Маскалл был равнодушен к пейзажу.
Он был столь поглощен всем этим, что его рука ослабила хватку. Оушейкс обернулась к нему. Понравилось ли ей увиденное или нет, но она издала низкий смешок, похожий на странный аккорд.
– Снова замерз, Маскалл?
– Чего ты хочешь? – рассеянно спросил он, продолжая смотреть по сторонам. – Удивительно, как меня все это притягивает.
– Желаешь поучаствовать?
– Желаю спуститься.
– О, нам еще далеко лететь… Значит, ты действительно чувствуешь себя иначе?
– Иначе, чем что? О чем ты толкуешь? – спросил Маскалл, по-прежнему поглощенный своими ощущениями.
Оушейкс снова рассмеялась.
– Будет странно, если у нас не получится сделать из тебя мужчину. Отличный материал.
И она вновь повернулась к нему спиной.
Воздушные острова отличались от водных еще и тем, что не располагались на одном уровне, а поднимались вверх, будто прерывистые террасы. До сих пор шраук летел высоко над землей, но когда перед ними вырос новый ряд грозных скал, Оушейкс не велела чудовищу подняться еще выше, а направила его в узкий каньон, пересекавший горы, подобно каналу. Они мгновенно оказались в глубокой тени. Ширина каньона не превышала тридцати футов; стены с обеих сторон поднимались на несколько сотен футов. Здесь было промозгло, как в холодильной камере. Попытавшись проникнуть взглядом в глубины пропасти, Маскалл увидел только черную неизвестность.
– Что на дне? – спросил он.
– Твоя смерть, если ты за ней отправишься.
– Это понятно. Я имею в виду, есть ли там жизнь?
– Насколько мне известно, вряд ли, – ответила Оушейкс, – но нет ничего невозможного.
– Я думаю, жизнь там, скорее всего, есть, – задумчиво произнес он.
Из мрака донесся ироничный смешок.
– Спустимся и проверим?
– Тебе это кажется смешным?
– Не это. Смешным мне кажется огромный бородатый чужак, которого интересует что угодно, кроме него самого.
Маскалл тоже усмехнулся.
– Просто я единственный объект на Тормансе, который мне не в новинку.
– Да, но я тебе в новинку.
Канал шел зигзагами сквозь брюхо горы, и все это время они постепенно поднимались.
– По крайней мере, я никогда прежде не слышал такого голоса, как у тебя, – ответил Маскалл, который наконец был готов к беседе, поскольку смотреть было не на что.
– А что не так с моим голосом?
– Сейчас я слышу только его; потому я о нем и упомянул.
– Разве он не чистый? Разве я не говорю отчетливо?
– Нет, он чистый, но… неуместный.
– Неуместный?
– Я не стану объяснять, – сказал Маскалл, – однако, смеешься ты или говоришь, твой голос – самый прелестный и странный инструмент, что я когда-либо слышал. Но, повторю, он неуместен.
– Ты хочешь сказать, что он не подходит моему характеру?
Маскалл обдумывал ответ, когда их беседу внезапно прервал жуткий, всепоглощающий, но не очень громкий звук, исходивший из бездны прямо под ними. Это был низкий, скрежещущий, ревущий гром.
– Земля под нами поднимается! – крикнула Оушейкс.
– Нужно бежать?
Она не ответила, но направила шраука вверх под таким углом, что наездники с трудом удержались на его спине. Можно было услышать – и почти ощутить, – как дно каньона поднимается вслед за ними под действием некой могучей подземной силы, словно колоссальный оползень, движущийся в обратном направлении. Скалы трескались и осыпались. Сотни ужасающих звуков наполнили воздух, становясь громче с каждой секундой: треск, шипение, хруст, скрежет, грохот, взрывы, рев. До вершины оставалось не меньше пятидесяти футов, когда бесконечное темное море из почвы и осколков камней возникло под ними, быстро вздымаясь с непреодолимой мощью в сопровождении кошмарных звуков. Позади и впереди канал был засыпан на две сотни ярдов. Казалось, поднялись миллионы тонн породы. Летевшего вверх шраука захватил поток обломков. В это мгновение чудовище и наездники пережили все ужасы землетрясения – их жестоко опрокинуло и швырнуло в камни и грязь. Повсюду были грохот, неустойчивость, движение, хаос.
Не успев понять, что случилось, они оказались на солнце. Земля продолжала вздыматься. Минуту-другую спустя дно каньона превратилось в новую гору, на сотню футов выше старой. Потом движение внезапно прекратилось. Словно по волшебству, все звуки стихли; все камни замерли. Поднявшись, Оушейкс и Маскалл оглядели себя на предмет порезов и синяков. Шраук лежал на боку, тяжело дыша и вздрагивая от страха.
– Неприятное событие, – заметил Маскалл, стряхивая грязь.
Оушейкс промокнула углом одеяния порез на подбородке.
– Могло быть намного хуже… То есть подъемы весьма плохи, но провалы – верная смерть, и такое случается нередко.
– Что заставляет вас жить в подобной местности?
– Не знаю, Маскалл. Я полагаю, привычка. Я часто думала о том, чтобы уехать отсюда.
– Тебе многое можно простить, раз ты вынуждена жить в таком месте, где никто не может чувствовать себя в безопасности.
– Постепенно научишься, – улыбнулась Оушейкс.
Она посмотрела на монстра, и тот с трудом поднялся.
– Усаживайся, Маскалл! – велела Оушейкс, взбираясь на свое прежнее место. – У нас мало времени.
Он подчинился. Они продолжили прерванный полет, в этот раз над горами, в лучах солнца. Маскалл вновь погрузился в свои мысли. Странная атмосфера местности пропитывала его мозг. Его воля стала такой беспокойной и тревожной, что просто сидеть, бездействуя, казалось пыткой. Он с трудом выносил эту пассивность.
– Какой ты скрытный, Маскалл, – тихо сказала Оушейкс, не оборачиваясь.
– Скрытный? Что ты имеешь в виду?
– О, мне отлично известно, что творится у тебя внутри. И теперь я думаю, что следует задать тебе вопрос: по-прежнему ли дружбы достаточно?
– Не спрашивай меня ни о чем, – прорычал Маскалл. – У меня в голове и без того хватает проблем. Хотел бы я решить некоторые из них.
Он с каменным выражением лица изучал пейзаж. Шраук летел к далекой горе удивительной формы. Это была огромная естественная четырехсторонняя пирамида, поднимавшаяся гигантскими террасами и оканчивавшаяся широкой плоской вершиной, покрытой чем-то, напоминавшим зеленый снег.
– Что это за гора? – спросил Маскалл.
– Дисскаурн. Высочайшая точка Ифдоун.
– Мы направляемся туда?
– Зачем? Но если ты продолжишь путь, возможно, тебе стоит посетить вершину. С нее видно все окрестности, до самого Тонущего моря, острова Суэйлоуна и даже дальше. С нее также можно увидеть Элппейн.
– Этим зрелищем я собираюсь насладиться, прежде чем покончу с делами.
– Неужели, Маскалл? – Она обернулась и положила ладонь на его запястье. – Останься со мной – и однажды мы отправимся на Дисскаурн вместе.
Он неразборчиво хмыкнул.
На земле под ними не было следов человеческой деятельности. Маскалл по-прежнему мрачно изучал ландшафт, когда большой каменистый, поросший лесом участок земли впереди внезапно с оглушительным грохотом просел и провалился в невидимую пропасть. Твердая прежде почва в мгновение ока превратилась в ровное ущелье. От испуга Маскалл подпрыгнул.
– Какой ужас.
Оушейкс сохранила невозмутимость.
– Должно быть, жить здесь совершенно невозможно, – продолжил Маскалл, немного придя в себя. – Нужны железные нервы… Неужели нет никаких способов предвидеть подобные катастрофы?
– Надо полагать, если бы их не было, мы бы давно погибли, – хладнокровно ответила Оушейкс. – Мы неплохо поднаторели в этом, но все равно часто попадаемся.
– Тебе следует научить меня приметам.
– Нам многое следует обсудить. В том числе, я полагаю, останемся ли мы здесь вообще… Но сперва давай доберемся до дома.
– Далеко еще?
– Он прямо перед тобой, – ответила Оушейкс, вытянув указательный палец. – Его отсюда видно.
Маскалл проследил за ее пальцем и, после нескольких уточняющих вопросов, увидел место, на которое она показывала. Это был широкий полуостров, до которого оставалось около двух миль. Три его стороны отвесно поднимались из воздушного озера, дно которого было скрыто; четвертая сторона представляла собой узкий перешеек, соединявшийся с основным массивом суши. Полуостров покрывала яркая растительность, четко различимая в сверкающей атмосфере. Одинокое высокое дерево в центре полуострова затмевало все остальное; оно было раскидистым и тенистым, с листьями цвета морской волны.
– Интересно, там ли Кримтайфон, – сказала Оушейкс. – Я действительно вижу две фигуры – или мне кажется?
– Я тоже что-то вижу, – ответил Маскалл.
Двадцать минут спустя они были прямо над островом, на высоте пятидесяти футов. Шраук сбавил скорость и приземлился на материке, у перешейка. Всадники спешились. У Маскалла ныли бедра.
– Как поступим с монстром? – спросила Оушейкс и, не дожидаясь ответа, потрепала его по кошмарной морде. – Лети домой! Ты можешь понадобиться мне в другой раз.
Шраук глупо хрюкнул, встал, полупробежав, полупролетев несколько ярдов, неуклюже поднялся в воздух и направился в ту сторону, откуда они прибыли. Маскалл и Оушейкс смотрели ему вслед, пока он не скрылся из виду. Затем Оушейкс зашагала по перешейку, и Маскалл последовал за ней.
Белые лучи Бранчспелла обрушились на них с безжалостной силой. Небо постепенно очистилось, ветер полностью стих. Землю покрывал буйный ковер ярких папоротников, кустов и трав. Сквозь них тут и там виднелась золотистая известняковая почва и, время от времени, блестящие белые камни. Все казалось необычным и варварским. Маскалл наконец-то шел по загадочной Ифдоун Марест, которая издали вызвала у него столь странные чувства… Теперь же его воля стала такой могучей, что он не испытывал ни удивления, ни любопытства – только желание встретить людей. Он жаждал испытать свои силы на себе подобных, и лишь это имело для него значение.
Полуостров был прохладным и тенистым. Он напоминал большую рощу размером около двух акров. В сердце сплетения небольших деревьев и подроста была прогалина – возможно, корни вздымавшегося в ее середине гигантского дерева задавили более слабую растительность. Возле дерева искрился маленький журчащий фонтанчик с железисто-красной водой. Окружавшие прогалину со всех сторон скалы, поросшие колючим кустарником, цветами и лианами, придавали ей ощущение дикой, чарующей уединенности. Здесь мог бы жить мифический горный бог.
Беспокойный взгляд Маскалла пробежал по всему этому и остановился на двух мужчинах в центре.
Один, в традициях пирующих древних греков, раскинулся на высоком ложе из мха, припорошенного цветами; опершись на руку, он со спокойным удовольствием ел нечто напоминавшее сливу. Горстка этих плодов лежала рядом с ним. Раскидистые ветви дерева полностью укрывали его от солнца. Щуплое, мальчишеское тело человека было облачено в грубую шкуру, оставлявшую конечности открытыми. Маскалл не мог сказать по его лицу, юноша это или взрослый мужчина. Его черты были гладкими, мягкими и детскими, ангельски безмятежными, но верхний фиалковый глаз казался злобным и взрослым. Его кожа была цвета желтой слоновой кости. Длинные фиолетовые локоны по цвету сочетались с сорбом. Второй мужчина стоял, выпрямившись, в нескольких футах перед первым. Он был приземистым и мускулистым, с непримечательным широким бородатым лицом, однако было в его облике нечто пугающее. Его черты искажала глубоко въевшаяся гримаса боли, отчаяния и страха.
Не останавливаясь, Оушейкс непринужденно, лениво направилась к краю древесной тени, держась на некотором расстоянии от ложа.
– Мы столкнулись с поднятием, – небрежно сообщила она, глядя на юношу.
Он посмотрел на нее, но промолчал.
– Как поживает твой человек-растение? – Ее тон был наигранным, но удивительно красивым. В ожидании ответа Оушейкс села на землю, грациозно поджав ноги и расправив полы своего одеяния. Маскалл со скрещенными руками остался стоять за ее спиной.
На минуту воцарилась тишина.
– Почему ты не отвечаешь госпоже, Сатур? – спросил юноша на ложе спокойным дискантом.
Выражение лица мужчины не изменилось, и он ответил сдавленным голосом:
– Я поживаю очень хорошо, Оушейкс. На моих ногах уже появились почки. Завтра я надеюсь укорениться.
Маскалл ощутил, как внутри у него поднимается буря. Он прекрасно осознавал, что хотя слова эти произнес Сатур, продиктовал их юноша.
– Он говорит правду, – сообщил юноша. – Завтра корни достигнут земли и через несколько дней хорошенько закрепятся. Тогда я займусь превращением его рук в ветви, а пальцев – в листья. На то, чтобы превратить голову в крону, потребуется больше времени, но я надеюсь – точнее, почти могу обещать, – что через месяц мы с тобой, Оушейкс, будем наслаждаться плодами, сорванными с этого необычного нового дерева. Обожаю эксперименты с природой. – Он протянул руку за новой сливой. – Они меня возбуждают.
– Должно быть, это шутка, – произнес Маскалл, делая шаг вперед.
Юноша безмятежно посмотрел на него и ничего не ответил, но Маскаллу показалось, будто ему в горло вцепилась железная рука.
– Утренняя работа закончена, Сатур. Возвращайся после Блодсомбра. Полагаю, с нынешнего вечера ты будешь находиться здесь постоянно, поэтому тебе следует расчистить участок земли для своих корней. Помни, какими бы свежими и прелестными ни казались тебе сейчас эти растения, впоследствии они станут твоими смертельными соперниками и врагами. А теперь можешь идти.
Мужчина мучительно захромал прочь, миновал перешеек и скрылся из виду. Оушейкс зевнула.
Маскалл пытался продвинуться вперед, но ощущение было такое, словно он уперся в стену.
– Ты шутник или демон?
– Я Кримтайфон. Я никогда не шучу. За это оскорбление я придумаю новое наказание специально для тебя.
Дуэль двух воль началась без дальнейших церемоний. Оушейкс поднялась, потянулась, демонстрируя красивые руки и ноги, улыбнулась и приготовилась наблюдать за сражением между старым любовником и новым. Кримтайфон тоже улыбнулся и протянул руку за очередной сливой, но не стал ее есть. Самообладание Маскалла разбилось, и он набросился на юношу, задыхаясь от багровой ярости; его борода тряслась, а лицо стало пунцовым. Поняв, с кем имеет дело, Кримтайфон перестал улыбаться, соскользнул с ложа и вперил в Маскалла ужасный, злобный взгляд своего сорба. Маскалл пошатнулся, собрал в кулак всю дикую мощь своей воли и за счет чистого веса продолжил наступление. Вскрикнув, юноша обежал ложе, пытаясь скрыться… Внезапно его сопротивление рухнуло. Маскалл едва не упал вперед, восстановил равновесие, перепрыгнул высокую груду мха, чтобы добраться до противника, и обрушился на него всем телом. Вцепившись ему в горло, Маскалл крутанул его голову и сломал шею. Кримтайфон мгновенно умер.
Труп лежал под деревом лицом вверх. Маскалл внимательно оглядел поверженного противника, и на его собственном лице появилось выражение благоговейного изумления. В момент смерти черты Кримтайфона претерпели удивительную, пугающую трансформацию. Его личностные качества исчезли, сменившись вульгарной ухмылявшейся маской, которая не выражала ничего.
Маскаллу не пришлось долго вспоминать, где он видел подобное выражение. Точно так же выглядело лицо призрака во время сеанса, после того как с ним разобрался Крэг.

Глава 10
Тайдомин

Оушейкс беззаботно уселась на моховое ложе и принялась поедать сливы.
– Вот видишь, тебе пришлось его убить, Маскалл, – насмешливо сказала она.
Он отошел от трупа и посмотрел на нее, по-прежнему красный и задыхающийся.
– Это не повод для шуток. И тебе следовало бы промолчать.
– Почему?
– Потому что он был твоим мужем.
– Считаешь, я должна демонстрировать скорбь, когда не испытываю ее?
– Не притворяйся, женщина!
Оушейкс улыбнулась.
– По твоему поведению можно подумать, будто ты обвиняешь меня в преступлении.
Услышав ее слова, Маскалл фыркнул.
– Что?! Ты живешь с грязным… живешь в объятиях свихнувшегося чудовища, а потом…
– О, теперь я понимаю, – с полным равнодушием сказала она.
– Я рад.
– Маскалл, – продолжила Оушейкс после паузы, – кто дал тебе право командовать мной? Я сама себе хозяйка.
Он посмотрел на нее с отвращением, но промолчал. Вновь повисла долгая пауза.
– Я никогда его не любила, – наконец произнесла Оушейкс, глядя в землю.
– Это лишь усугубляет ситуацию.
– Что все это значит? Чего ты хочешь?
– От тебя – ничего, абсолютно ничего, хвала небесам!
Она жестко усмехнулась.
– Ты являешься сюда со своими чужестранными предрассудками и ждешь, что все мы склонимся перед ними.
– Какими предрассудками?
– Лишь потому, что развлечения Кримтайфона чужды тебе, ты убиваешь его – и хочешь убить меня.
– Развлечения! Эта демоническая жестокость!
– Ты такой сентиментальный! – презрительно сказала Оушейкс. – К чему поднимать столько шума из-за этого человека? Жизнь есть жизнь, так уж заведено по всему миру, и одна форма ничуть не хуже другой. Его всего лишь превратили бы в дерево, такое же, как миллионы других деревьев. Раз они могут так жить, почему не может он?
– И это мораль Ифдоун?
Оушейкс начала сердиться.
– Это у тебя странные идеи. Ты помешался на красоте деревьев и цветов – для тебя они божественны. Но когда речь заходит о том, чтобы самому обрести это божественное, свежее, чистое, дивное очарование, оно немедленно становится жестокой, извращенной деградацией. Удивительный парадокс, на мой взгляд.
– Оушейкс, ты красивое бессердечное дикое животное, ничего больше. Не будь ты женщиной…
– Что? – Красивый рот скривился в гримасе. – Ну-ка послушаем, что бы произошло, не будь я женщиной?
Маскалл принялся грызть ногти.
– Не важно. Я не могу тебя тронуть – хотя между тобой и твоим мальчишкой-мужем определенно нет никакой разницы. Скажи спасибо моим «чужестранным предрассудкам»… Прощай!
Он повернулся, чтобы уйти. Глаза Оушейкс искоса следили за ним сквозь длинные ресницы.
– Куда ты пойдешь, Маскалл?
– Это не имеет значения; куда б я ни пошел, там будет лучше, чем здесь. Вы, ходячие водовороты преступления!
– Погоди минутку. Скажу только одно. Начинается Блодсомбр, и тебе лучше остаться здесь до вечера. Мы можем быстро убрать этот труп с глаз долой, и раз уж я так тебе противна, тут хватит места для обоих. Нам не придется разговаривать и даже видеть друг друга.
– Я не желаю дышать одним воздухом с тобой.
– Потрясающий человек! – Она сидела прямо и неподвижно, словно прекрасная статуя. – А как же твоя чудесная беседа с Суртуром и все те несделанные дела, которые тебе предстоит сделать?
– Я не собираюсь обсуждать это с тобой. Но… – Он задумчиво посмотрел на нее. – Пока я здесь, скажи мне вот что. Что означает выражение на лице этого трупа?
– Это очередное преступление, Маскалл? Все мертвецы так выглядят. Им следует выглядеть иначе?
– Однажды я слышал, как такое выражение назвали «лицом Кристалмена».
– Почему бы и нет? Все мы – дочери и сыновья Кристалмена. Несомненно, это семейное сходство.
– Мне также говорили, что Суртур и Кристалмен есть одна сущность.
– Твои знакомые мудры и правдивы.
– Тогда как тот, кого я встретил, мог быть Суртуром? – спросил Маскалл, обращаясь скорее к себе, чем к Оушейкс. – То видение было совсем иным.
Она перестала насмехаться над ним и, неуловимо скользнув вперед, нежно потянула его за руку.
– Видишь, мы должны поговорить. Сядь рядом со мной и задай свои вопросы. Я не слишком умна, но постараюсь тебе помочь.
Маскалл позволил Оушейкс с мягким напором усадить себя на землю. Она доверительно наклонилась к нему, так, чтобы ее сладкое, прохладное, женственное дыхание касалось его щеки.
– Разве ты пришел сюда не для того, чтобы превратить зло в добро, Маскалл? Какая разница, кто тебя послал?
– Что ты можешь знать о добре и зле?
– А ты наставляешь только посвященных?
– Кто я такой, чтобы кого-то наставлять? Но ты права. Я хочу сделать, что могу, не потому, что способен на это, а потому, что я здесь.
Голос Оушейкс упал до шепота.
– Ты гигант, телом и душой. Ты сделаешь все, что пожелаешь.
– Ты действительно так считаешь – или льстишь мне ради своих целей?
Она вздохнула.
– Неужели ты не понимаешь, как трудно с тобой беседовать? Давай поговорим о твоей работе, а не о нас.
Внезапно Маскалл заметил странное синее сияние, разгоравшееся на севере. Его испускал Элппейн, но сам он был скрыт холмами. Пока Маскалл смотрел на это сияние, странная волна тревожного самоотрицания накрыла его. Он посмотрел на Оушейкс – и впервые подумал, что был неоправданно жесток к ней. Он забыл, что она беззащитная женщина.
– Ты останешься? – неожиданно спросила она, откровенно и прямо.
– Да, думаю, я останусь, – медленно ответил он. – И вот что еще, Оушейкс: если я ошибся насчет твоего характера, пожалуйста, прости меня. Я опрометчивый, страстный человек.
– Хватит с меня покладистых мужчин. Добрый пинок – отличное лекарство для скверных сердец. И ты не ошибся в моем характере, до известной степени. Любая женщина – обладательница целой коллекции характеров. Ты не знал?
Последовавшую тишину нарушил треск веток, и собеседники, удивленно оглянувшись, увидели женщину, которая медленно шла по перешейку, отделявшему их от суши.
– Тайдомин, – пробормотала Оушейкс раздосадованным, испуганным голосом. Она мгновенно отодвинулась от Маскалла и встала.
Незнакомка была среднего роста, очень стройная и грациозная, хоть и в годах. У нее было лицо женщины, которая знает свое место в мире. Под спокойной бледностью таилось нечто странное и опасное. Это лицо было на удивление привлекательным, пусть и не красивым. Волосы женщины, странного цвета индиго, были по-мальчишески всклокоченными и доходили только до шеи. Ее причудливая одежда состояла из туники и бриджей, изготовленных из квадратных сине-зеленых чешуй какой-то рептилии. Небольшая грудь цвета слоновой кости была обнажена. Сорб женщины был черным и печальным, задумчивым.
Не глядя на Оушейкс и Маскалла, она медленно направилась к трупу Кримтайфона, остановилась в нескольких футах от него и опустила глаза, скрестив руки.
Оушейкс отвела Маскалла чуть в сторону и прошептала:
– Это вторая жена Кримтайфона, она живет под Дисскаурном. Крайне опасная женщина. Следи за тем, что говоришь. Если она попросит тебя о чем-нибудь, сразу откажись.
– Бедняжка выглядит вполне безобидной.
– Верно, однако эта бедняжка способна проглотить самого Крэга… А теперь будь мужчиной.
Очевидно, их шепот привлек внимание Тайдомин. Она медленно повернулась к ним и спросила:
– Кто его убил?
Ее голос был таким мягким, низким и утонченным, что Маскалл едва различил слова. Однако они продолжили звенеть в его ушах, отчего-то становясь громче, а не тише.
– Молчи, предоставь это мне, – прошептала Оушейкс. Затем повернулась всем телом к Тайдомин и громко произнесла: – Его убила я.
К этому времени слова Тайдомин буквально гремели в голове Маскалла. О том, чтобы проигнорировать их, не могло быть и речи; он должен был открыто признаться в своем поступке, невзирая на последствия. Маскалл молча взял Оушейкс за плечо и заслонил ее собой. Затем тихо, но отчетливо произнес:
– Я убил Кримтайфона.
Лицо Оушейкс стало одновременно заносчивым и напуганным.
– Маскалл говорит это, чтобы, по его мнению, защитить меня. Маскалл, я не нуждаюсь в защите. Тайдомин, я убила его.
– Я верю тебе, Оушейкс. Ты действительно убила его. Не своими руками, а приведя сюда этого мужчину.
Маскалл сделал несколько шагов в сторону Тайдомин.
– Не имеет значения, кто его убил, потому что я считаю, что ему лучше быть мертвым, чем живым. Но это сделал я. Оушейкс не имеет к этому отношения.
Тайдомин будто не услышала его – она задумчиво смотрела мимо Маскалла на Оушейкс.
– Когда ты его убивала, тебе не пришло в голову, что я приду сюда и все узнаю?
– Я ни разу не вспомнила о тебе, – ответила Оушейкс с сердитым смешком. – Ты правда думаешь, что постоянно пребываешь в моих мыслях?
– Если бы кто-то убил твоего любовника, как бы ты поступила?
– Лживая лицемерка! – рявкнула Оушейкс. – Ты никогда не любила Кримтайфона. Ты всегда ненавидела меня и решила, что это отличная возможность поквитаться… теперь, когда Кримтайфона нет… Ведь мы обе знаем, что он сделал бы из тебя скамеечку для ног, если бы я попросила. Меня он боготворил, а над тобой смеялся. Он считал тебя уродиной.
Тайдомин одарила Маскалла быстрой, мягкой улыбкой.
– Нужно ли тебе слушать все это?
Не задавая вопросов и чувствуя, что поступает правильно, он отошел за пределы слышимости.
Тайдомин приблизилась к Оушейкс.
– Быть может, раз моя красота увядает, а молодость прошла, я нуждалась в нем особенно сильно.
Оушейкс оскалила зубы.
– Что ж, теперь он мертв, и все кончено. Что ты сделаешь, Тайдомин?
Ее соперница улыбнулась, слабо и весьма трогательно.
– Что тут поделаешь? Буду скорбеть по мертвецу. Ты ведь не лишишь меня этого последнего обряда?
– Ты хочешь остаться здесь? – с подозрением спросила Оушейкс.
– Да, дорогая Оушейкс, я хочу побыть одна.
– А что станет с нами?
– Я подумала, что ты и твой любовник… как его имя?
– Маскалл.
– Я подумала, что вы оба можете отправиться на Дисскаурн и провести Блодсомбр в моем доме.
Оушейкс громко спросила Маскалла:
– Ты пойдешь со мной на Дисскаурн?
– Если хочешь, – ответил Маскалл.
– Иди первой, Оушейкс. Я должна расспросить твоего друга о смерти Кримтайфона. Это не займет много времени.
– Почему бы тебе не расспросить меня? – поинтересовалась Оушейкс, резко вскинув голову.
Тайдомин призрачно улыбнулась.
– Мы слишком хорошо знаем друг друга.
– Никаких фокусов! – сказала Оушейкс и повернулась, чтобы уйти.
– Очевидно, ты замечталась, – произнесла Тайдомин. – Дорога там – если только ты не хочешь свалиться со скалы.
Путь, выбранный Оушейкс, лежал через перешеек. Дорога, предложенная Тайдомин, вела за обрыв, в пустоту.
– Формирующий! Похоже, я спятила! – воскликнула Оушейкс со смешком. И послушно зашагала в указанную пальцем Тайдомин сторону.
Она шла прямо к краю пропасти, до которой оставалось двадцать шагов. Дергая себя за бороду, Маскалл пытался понять, что она делает. Тайдомин по-прежнему стояла, вытянув палец и глядя на Оушейкс. Без тени сомнения, не сбавляя темпа, Оушейкс продолжала идти – и, достигнув обрыва, шагнула за него.
Маскалл увидел, как выкрутились ее конечности, когда она рухнула. Ее тело пропало, сопровождаемое ужасным криком. Пелена спала с глаз Оушейкс слишком поздно. Маскалл вырвался из оцепенения, кинулся к обрыву, бестрепетно бросился на землю и заглянул за край… Оушейкс исчезла.
Он несколько минут безумными глазами смотрел вниз, потом начал всхлипывать. Тайдомин подошла к нему, и Маскалл поднялся на ноги.
Его лицо то краснело, то бледнело. Он не сразу смог заговорить, а когда смог, с трудом подбирал слова.
– Ты заплатишь за это, Тайдомин. Но сперва я хочу услышать, почему ты сделала это.
– А разве у меня не было причины? – спросила она, не поднимая глаз.
– Неужели только из жестокости?
– Я сделала это ради Кримтайфона.
– Она не имела отношения к его смерти. Я же тебе сказал.
– Ты предан ей, а я предана ему.
– Предан? Ты совершила ужасную ошибку. Она не была моей возлюбленной. Я убил Кримтайфона по совершенно другой причине. Она никак с этим не связана.
– Разве она не была твоей любовницей? – медленно спросила Тайдомин.
– Ты совершила ужасную ошибку, – повторил Маскалл. – Я убил его, потому что он был диким зверем. Она повинна в его смерти не больше тебя.
Лицо Тайдомин посуровело.
– Значит, ты повинен в двух смертях.
Повисла жуткая тишина.
– Почему ты мне не поверила? – спросил Маскалл. Он был бледен и истекал потом.
– Кто дал тебе право его убивать? – мрачно спросила Тайдомин.
Он не ответил и, возможно, не услышал ее вопрос.
Она вздохнула несколько раз и беспокойно зашевелилась.
– Раз ты его убил, значит, должен помочь мне его похоронить.
– Что теперь делать? Это самое страшное преступление.
– А ты – самый страшный человек. Зачем ты сюда пришел? За этим? Какое тебе дело до нас?
– К сожалению, ты права.
Снова повисла пауза.
– Нет смысла стоять здесь, – сказала Тайдомин. – Ничего нельзя сделать. Ты должен пойти со мной.
– Пойти с тобой? Куда?
– К Дисскаурну. На дальней его стороне есть горящее озеро. Он всегда хотел, чтобы его бросили туда после смерти. Мы проделаем это после Блодсомбра. А пока надо отнести его домой.
– Ты черствая, бессердечная женщина. Почему его следует похоронить, если та несчастная девушка должна остаться без погребения?
– Ты знаешь, что это не обсуждается, – тихо ответила Тайдомин.
Глаза Маскалла возбужденно блуждали, очевидно, не видя ничего вокруг.
– Мы должны что-то сделать, – продолжила она. – Я пойду. Ты же не захочешь остаться здесь один?
– Нет, я бы не смог остаться здесь – да и зачем? Ты хочешь, чтобы я нес тело?
– Он не может нести себя сам, и убил его ты. Возможно, это облегчит твою совесть.
– Облегчит мою совесть? – тупо переспросил Маскалл.
– Есть лишь один способ облегчить угрызения совести: добровольная боль.
– А тебя совесть не мучит? – осведомился он, смерив ее тяжелым взглядом.
– Это твои преступления, Маскалл, – ответила она тихим, но резким голосом.
Они вернулись к телу Кримтайфона, и Маскалл взвалил его на плечи. Оно весило больше, чем он ожидал. Тайдомин не предложила ему помощь с ужасной ношей.
Женщина перешла перешеек, и Маскалл последовал за ней. Их путь лежал через свет и тени. В безоблачном небе пылал Бранчспелл, жара была невыносимой, струйки пота стекали по лицу Маскалла, а труп с каждым шагом словно становился тяжелее. Тайдомин все время шла впереди. Невидящий взгляд Маскалла был прикован к ее женственным белым икрам; он не смотрел ни вправо, ни влево. Его лицо было мрачным. По истечении десяти минут он внезапно позволил своей ноше соскользнуть с плеч и раскинуться на земле, а затем позвал Тайдомин.
Та быстро обернулась.
– Иди сюда. Мне только что пришло в голову… – Он рассмеялся. – С чего я должен тащить этот труп – и с чего мне следовать за тобой? Не могу понять, почему я раньше об этом не подумал.
Тайдомин сразу подошла к нему.
– Полагаю, ты устал, Маскалл. Давай присядем. Наверное, твой утренний путь был долгим?
– О, дело не в усталости, а во внезапном проблеске здравого смысла. Тебе известна хотя бы одна причина, по которой я должен служить твоим носильщиком? – Он снова рассмеялся, но сел рядом с ней на землю.
Тайдомин не ответила и не посмотрела на него. Склонив голову, она изучала северный небосклон, где по-прежнему пылали отблески Элппейна. Маскалл проследил за ее взглядом и несколько мгновений тоже глядел на сияние.
– Почему ты молчишь? – наконец спросил он.
– Что для тебя означает этот свет, Маскалл?
– Я говорю не о свете.
– Неужели он ничего для тебя не значит?
– Может, и нет. Какая разница?
– Не жертву?
Маскалл вновь помрачнел.
– Какую жертву? Что ты имеешь в виду?
– Тебе не приходило в голову, – сказала Тайдомин, глядя прямо перед собой и произнося слова в своей изысканной суровой манере, – что твое приключение вряд ли закончится, пока ты не принесешь некую жертву?
Он не ответил, а она больше ничего не сказала. Несколько минут спустя Маскалл поднялся по собственной воле и грубо, почти злобно закинул труп Кримтайфона на плечо.
– Далеко нам идти? – угрюмо спросил он.
– Около часа.
– Веди.
– Я говорила не об этой жертве, – тихо заметила Тайдомин, двигаясь вперед.
Почти сразу идти стало труднее. Им приходилось перебираться от вершины к вершине, словно от острова к острову. В некоторых случаях пропасть можно было перешагнуть или перепрыгнуть; в других приходилось использовать примитивные мосты из упавших деревьев. Судя по всему, этой дорогой часто ходили. Под ногами была черная, непроглядная бездна, над ней – пылающий солнечный свет, веселые разноцветные скалы и хаотичное сплетение странных растений. Повсюду сновали бессчетные рептилии и насекомые. Последние были крупнее своих земных собратьев – и, соответственно, отвратительнее, причем некоторые достигали гигантских размеров. Одно чудовищное насекомое размером с лошадь встало прямо посреди тропы и не желало сдвинуться с места. Оно было покрыто панцирем, его челюсти напоминали скимитары, а тело поддерживал лес ног. Тайдомин кинула на монстра один злобный взгляд, и тот свалился в пропасть.
– Что я могу предложить, кроме своей жизни? – внезапно спросил Маскалл. – Да и какой в ней прок? Это не воскресит ту бедную девушку.
– Жертву приносят не ради пользы. Это наказание, которым мы платим.
– Я это знаю.
– Вопрос в том, сможешь ли ты и дальше наслаждаться жизнью после случившегося.
Она подождала, пока Маскалл поравняется с ней.
– Возможно, ты считаешь, будто мне не хватит на это мужества… потому что я позволил бедной Оушейкс умереть за меня…
– Она действительно умерла за тебя, – произнесла Тайдомин тихим, выразительным голосом.
– Это вторая твоя ошибка, – не менее твердым голосом ответил Маскалл. – Я не любил Оушейкс – и не люблю жизнь.
– Твоя жизнь не требуется.
– Тогда я не понимаю, чего ты хочешь и о чем толкуешь.
– Не мне требовать с тебя жертву, Маскалл. С твоей стороны это будет уступка, а не жертва. Ты должен подождать, пока не почувствуешь, что больше тебе ничего не остается.
– Все это крайне загадочно.
Разговор внезапно оборвал пугающий долгий грохочущий и ревущий звук, донесшийся откуда-то спереди. Земля у них под ногами содрогнулась. Они встревоженно подняли головы и увидели, как исчезает огромный участок леса в двухстах ярдах перед ними. Несколько акров деревьев, растений, камней и почвы вместе со всей фауной сгинули, словно по волшебству. Возникло новое ущелье, будто прорезанное ножом. За его дальним краем сияло над горизонтом синее зарево Элппейна.
– Теперь придется идти в обход, – сказала Тайдомин, останавливаясь.
Маскалл схватил ее третьей рукой.
– Послушай меня, а я попытаюсь описать свои чувства. Увидев тот оползень, я вспомнил все, что слышал про последнее разрушение мира. Мне показалось, будто я присутствую при этом, и мир действительно разваливается на куски. Там, где была земля, возник пустой, ужасный провал – то есть ничто, – и мне кажется, будто наша жизнь придет к тому же состоянию: там, где было нечто, возникнет ничто. Но то ужасное синее сияние на противоположной стороне в точности напоминает око судьбы. Оно обвиняет нас и спрашивает, что мы сделали со своей жизнью, которой больше нет. И в то же время оно величественно и преисполнено радости. Радость эта заключается в следующем: мы властны добровольно расстаться с тем, что впоследствии отнимут у нас силой.
Тайдомин внимательно смотрела на него.
– Значит, ты чувствуешь, что твоя жизнь бесполезна, и готов принести ее в дар первому, кто попросит?
– Нет, не только. Я чувствую, что единственная достойная цель в жизни – быть столь великодушным, чтобы удивить саму судьбу. Пойми меня правильно. Это не цинизм, или горечь, или отчаяние, а героизм… Это трудно объяснить.
– А теперь послушай, чем я предлагаю тебе пожертвовать, Маскалл. Это тяжелая жертва, но, судя по всему, того ты и желаешь.
– Так и есть. В моем нынешнем настроении она не может оказаться слишком тяжелой.
– Тогда, если ты говоришь искренне, отдай мне свое тело. Кримтайфон мертв, и я устала быть женщиной.
– Я не понимаю.
– Тогда слушай. Я хочу начать новую жизнь в твоем теле. Хочу стать мужчиной. Я не вижу смысла быть женщиной и хочу посвятить свое тело Кримтайфону. Я свяжу наши тела вместе и похороню в горящем озере. Вот какую жертву я предлагаю тебе принести. Как я говорила, она тяжелая.
– Значит, ты все-таки просишь меня умереть. Хотя мне трудно понять, что ты будешь делать с моим телом.
– Нет, я не прошу тебя умирать. Ты будешь жить дальше.
– Как это возможно без тела?
Тайдомин серьезно посмотрела на него.
– Таких созданий немало, даже в твоем мире. Вы зовете их духами, призраками, фантомами. На самом деле это живые воли, лишенные материальных тел, вечно желающие действовать и наслаждаться, но лишенные такой возможности. Как ты думаешь, в тебе достаточно благородства, чтобы принять подобное состояние?
– Если это возможно, я его приму, – тихо ответил Маскалл. – Не вопреки его тяжести, но ради нее. Однако как такое возможно?
– Без сомнения, в нашем мире возможно множество вещей, о которых ты не имеешь понятия. Подожди, пока окажемся дома. Я не буду ловить тебя на слове, поскольку жертва должна быть добровольной, иначе она мне ни к чему.
– Я не из тех, кто бросает слова на ветер. Если ты способна на такое чудо, я даю тебе свое согласие, раз и навсегда.
– В таком случае пока оставим этот вопрос, – печально сказала Тайдомин.
Они продолжили путь. Из-за проседания почвы Тайдомин сперва сомневалась насчет дороги, однако, сделав длинный крюк, они в конце концов оказались на другой стороне нового провала. Чуть позже в узкой рощице, венчавшей миниатюрный одинокий пик, они встретили мужчину. Он отдыхал, прислонившись к дереву, и выглядел усталым, разгоряченным и унылым. Он был молод. Его безбородое лицо было необычно искренним, а в остальном он казался крепким, трудолюбивым юношей интеллектуального склада. Его льняные волосы были короткими и густыми. У него не было ни сорба, ни третьей руки, а значит, он, скорее всего, не являлся уроженцем Ифдоун. Однако его лоб испещряла хаотичная на вид россыпь глаз различных форм и размеров, числом восемь. Они располагались парами, и их активность выдавал странный блеск, в то время как другие пары оставались тусклыми, пока не приходил их черед. Помимо верхних глаз также имелись нижние, но они были пустыми и безжизненными. Этот удивительный комплект глаз, то живых, то мертвых, создавал впечатление почти тревожной умственной деятельности. Из одежды на молодом человеке было только подобие кожаного килта. Лицо юноши показалось Маскаллу знакомым, хотя он точно никогда прежде его не видел.
Тайдомин предложила Маскаллу опустить труп, и оба присели в тени отдохнуть.
– Расспроси его, Маскалл, – небрежно бросила она, качнув головой в сторону незнакомца.
Вздохнув, Маскалл громко спросил, не поднимаясь с земли:
– Как тебя зовут и откуда ты?
Юноша несколько секунд изучал его, сперва одной парой глаз, потом другой, затем третьей. После этого он перевел взгляд на Тайдомин и разглядывал ее еще дольше. Наконец он ответил сухим, мужественным, нервным голосом:
– Меня зовут Дигранг. Я прибыл сюда из Мэттерплея.
Цвет его кожи постоянно менялся, и внезапно Маскалл понял, кого Дигранг ему напоминает. Джойуинд.
– Возможно, ты направляешься в Пулингдред, Дигранг? – спросил он с интересом.
– Вообще-то да – если смогу выбраться из этой проклятой страны.
– Быть может, ты знаешь Джойуинд?
– Она моя сестра. Я хочу повидаться с ней. А ты ее знаешь?
– Я познакомился с ней вчера.
– Как твое имя?
– Маскалл.
– Я скажу ей, что встретил тебя. Мы не виделись четыре года. Она здорова и счастлива?
– Да, насколько я мог судить. Ты знаешь Панаве?
– Ее мужа? Знаю. Но откуда ты? Я никогда не встречал подобных тебе.
– Из другого мира. Где находится Мэттерплей?
– Это первая страна за Тонущим морем.
– Какова там жизнь? Чем вы развлекаете себя? Старыми добрыми убийствами и внезапными смертями?
– Ты болен? – спросил Дигранг. – Кто эта женщина, почему ты следуешь за ней по пятам, будто раб? Мне она кажется безумной. Чей это труп, зачем ты таскаешь его с собой?
Тайдомин улыбнулась.
– Я слышала, про Мэттерплей говорят: посади ответ – и немедленно получишь богатый урожай вопросов. Но почему ты беспричинно нападаешь на меня, Дигранг?
– Я не нападаю на тебя, женщина, но я тебя знаю. Я вижу, что у тебя внутри, и вижу безумие. Это не имело бы значения, но мне не нравится, что разумный человек вроде Маскалла попал в твои грязные сети.
– Я полагаю, даже вы, хитроумные жители Мэттерплея, иногда ошибаетесь в людях. Но я не возражаю. Твое мнение, Дигранг, ничего для меня не значит. Лучше ответь на его вопросы, Маскалл. Не ради него самого – знакомая тебе дама наверняка заинтересуется тем, что тебя видели с трупом на плече.
Маскалл выпятил нижнюю губу.
– Ничего не говори своей сестре, Дигранг. И не упоминай моего имени. Я не хочу, чтобы она знала о нашей встрече.
– Почему нет?
– Просто не хочу – разве этого недостаточно?
Дигранг сохранил невозмутимость.
– Мысли и слова, противоречащие реальным событиям в мире, – сказал он, – считаются позором в Мэттерплее.
– Я не прошу тебя лгать, только промолчать.
– Сокрытие истины – особая разновидность лжи. Я не могу исполнить твое пожелание. Я должен рассказать Джойуинд все, что мне известно.
Маскалл поднялся, и Тайдомин последовала его примеру.
Она коснулась руки Дигранга и одарила его странным взглядом.
– Мертвец – мой муж, и убил его Маскалл. Теперь ты понимаешь, почему он хочет, чтобы ты придержал язык.
– Полагаю, имело место некое преступление, – сказал Дигранг. – Это не важно, я не могу искажать факты. Джойуинд должна узнать.
– Ты не хочешь подумать о ее чувствах? – спросил Маскалл, бледнея.
– Чувства, которые расцветают на иллюзиях, но чахнут и умирают на правде, не стоят размышлений. Однако Джойуинд не такая.
– Раз ты отказываешься выполнить мою просьбу, хотя бы возвращайся домой и не встречайся с ней. Твоя сестра получит мало удовольствия от встречи, когда услышит твои новости.
– Что за странные отношения вас связывают? – спросил Дигранг, разглядывая Маскалла с всколыхнувшимся подозрением.
Маскалл изумленно уставился на него в ответ.
– Святой боже! Ты ведь не сомневаешься в собственной сестре! В этом чистом ангеле!
Тайдомин мягко удержала его.
– Я не знакома с Джойуинд, но кем бы и какой бы она ни была, знаю лишь одно: ей больше повезло с другом, чем с братом. А теперь, Маскалл, если ты действительно ценишь ее благополучие, тебе придется пойти на решительный шаг.
– Именно это я и собираюсь сделать. Дигранг, я не дам тебе продолжить путешествие.
– Если ты задумал второе убийство, твоих габаритов, без сомнения, будет достаточно.
Маскалл повернулся к Тайдомин и рассмеялся.
– Похоже, я оставляю за собой след из трупов на этом пути.
– Почему трупов? Нет нужды его убивать.
– Спасибо и на этом! – сухо сказал Дигранг. – И все же свершится некое преступление. Я это чувствую.
– Как же мне тогда поступить? – спросил Маскалл.
– Это не мое дело, и, по правде говоря, меня оно не слишком интересует… На твоем месте, Маскалл, я бы не стала медлить. Неужели ты не знаешь, как поглощать существ, которые противопоставляют тебе свою слабую, упрямую волю?
– Это худшее преступление, – заметил Маскалл.
– Кто знает? Он останется жив, но ничего не расскажет.
Дигранг рассмеялся, но изменился в цвете.
– Значит, я был прав. Монстр вылез на свет.
Маскалл положил руку ему на плечо.
– У тебя есть выбор, и мы не шутим. Сделай, как я прошу.
– Ты низко пал, но ты грезишь наяву, Маскалл, и я не могу говорить с тобой. Что до тебя, женщина… ты купаешься в грехах, словно в ароматной ванне.
– Нас с Маскаллом связывают странные узы, а ты – прохожий, незнакомец. Мне нет до тебя дела.
– И тем не менее вы не запугаете меня и не заставите изменить планы, которые законны и праведны.
– Поступай как знаешь, – сказала Тайдомин. – Если попадешь в беду, твои мысли вряд ли будут соответствовать реальным событиям в мире, которыми ты так бахвалишься. Это меня не касается.
– Я пойду вперед и не отступлюсь! – гневно воскликнул Дигранг.
Тайдомин одарила Маскалла мимолетной злобной улыбкой.
– Будь свидетелем, что я пыталась переубедить этого молодого человека. Теперь ты должен быстро решить, чье счастье имеет большее значение, Дигранга или Джойуинд. Дигранг не позволит тебе сохранить оба.
– Тут нечего решать. Дигранг, я дал тебе последний шанс передумать.
– Пока это в моих силах, я продолжу путь, чтобы предупредить сестру о ее преступных друзьях.
Маскалл вновь схватил его, но на этот раз жестоко. Повинуясь некому новому, жуткому инстинкту, он крепко прижал юношу к своему телу всеми тремя руками – и мгновенно испытал чувство дикого, упоительного наслаждения. Так он впервые постиг победоносные радости «поглощения». Оно утоляло голод воли, как пища утоляет телесный голод. Дигранг оказался слаб и почти не сопротивлялся. Его личность медленным, ровным потоком перетекала в Маскалла, который пировал и становился сильнее. Жертва постепенно бледнела и обмякала, пока в объятиях Маскалла не остался труп. Маскалл выронил тело и стоял, дрожа. Он совершил второе преступление. Он не ощутил каких-либо перемен в своей душе, но…
Тайдомин одарила его печальной улыбкой, подобной свету зимнего солнца. Он думал, она заговорит, но женщина промолчала и жестом велела ему поднять тело Кримтайфона. Подчинившись, он задумался, почему на мертвом лице Дигранга не застыла жуткая маска Кристалмена.
– Почему он не изменился? – пробормотал Маскалл себе под нос.
Тайдомин услышала и легко толкнула Дигранга своей маленькой ножкой.
– Он не умер, вот почему. Выражение, о котором ты говоришь, ждет твоей смерти.
– Значит, такова моя истинная природа?
Она тихо усмехнулась.
– Ты явился сюда, чтобы изменить чужой мир, но, похоже, изменился сам. В этом нет никаких сомнений, Маскалл. Не надо стоять с раскрытым ртом. Ты принадлежишь Формирующему, как и все мы. Ты не король и не бог.
– С каких пор я принадлежу ему?
– Какая разница? Быть может, с первого своего вдоха на Тормансе, а может, лишь последние пять минут.
Не дожидаясь ответа, она прошла через рощу и шагнула на следующий остров. Маскалл, с очень мрачным лицом, последовал за ней, испытывая физические страдания.
Около получаса они шли без приключений. Пейзаж постепенно менялся. Горные вершины стали выше, а пропасти между ними – шире. Их заполняли белые валовые облака, омывавшие пики, подобно таинственному морю. Перебираться с острова на остров стало нелегкой задачей, однако Тайдомин знала дорогу. Сильный свет, сине-фиолетовое небо, яркие пятна ландшафта, вздымавшиеся из белого пара-океана, произвели глубокое впечатление на сознание Маскалла. Свечение Элппейна было скрыто огромным массивом Дисскаурна, высившегося прямо перед ними.
Зеленый снег на вершине гигантской пирамиды полностью растаял. Черные, золотые и алые могучие скалы стояли во всем своем великолепном сиянии. Путники находились прямо у подножия горы, до которой оставалось не больше мили. Подъем не выглядел опасным, но Маскалл не знал, с какой стороны лежит пункт их назначения.
От вершины до подножия гору прорезали многочисленные отвесные трещины. Тут и там спускались бледно-зеленые водопады, словно узкие неподвижные нити. Склон горы был голым и неровным. Повсюду виднелись отдельные валуны и огромные зазубренные выступы, напоминавшие железные зубы. Тайдомин показала на небольшую черную дыру у подножия, которая могла быть пещерой:
– Вот здесь я живу.
– Одна?
– Да.
– Странный выбор для женщины, которую нельзя назвать некрасивой.
– Жизнь женщины заканчивается после двадцати пяти, – со вздохом ответила Тайдомин. – А я намного старше. Десять лет назад на том острове жила бы я, не Оушейкс. И ничего этого не произошло бы.
Четверть часа спустя они стояли в устье пещеры, высота которого составляла десять футов. Внутри царил непроницаемый мрак.
– Положи тело у входа, в тени, – велела Тайдомин. Маскалл подчинился.
Она бросила на него проницательный, испытующий взгляд.
– Твое решение по-прежнему в силе, Маскалл?
– С чего бы ему утратить силу? У меня в голове мозги, а не перья.
– В таком случае следуй за мной.
Они вошли в пещеру. В этот самый миг тошнотворный грохот, подобный оглушительному грому, раздался прямо у них над головами. Ослабевшее сердце Маскалла бешено заколотилось. Лавина булыжников, камней и пыли пронеслась сверху мимо входа в пещеру. Промедли путники еще минуту, и их бы убило.
Тайдомин даже не подняла головы. Она взяла Маскалла за руку и повела во тьму. В пещере царил ледяной холод. Первый же поворот скрыл свет внешнего мира, и они остались в кромешном мраке. Маскалл то и дело спотыкался о неровности грунта, но Тайдомин крепко держала его за руку и вела вперед.
Туннель казался бесконечным. Однако наконец атмосфера изменилась – или так показалось Маскаллу. Ему почудилось, будто они вошли в более обширный зал. Здесь Тайдомин остановилась и молчаливо заставила его опуститься на землю. Рука Маскалла коснулась камня, и, ощупав его, он обнаружил, что это некая плита – или кушетка, – на восемнадцать дюймов выступавшая из пола. Тайдомин велела ему лечь.
– Пора? – спросил Маскалл.
– Да.
Он лежал в темноте, не зная, что сейчас произойдет. Он чувствовал, как ее рука сжимает его ладонь. Без какого-либо перехода он перестал ощущать свое тело – больше не чувствовал ни конечностей, ни внутренних органов. Его сознание сохранило активность и настороженность. Вроде бы ничего не происходило.
Затем в пещере начало светлеть, словно занялся рассвет. Маскалл ничего не видел, но сетчатка его глаз реагировала на освещение. Ему показалось, будто он слышит музыку, но стоило прислушаться, как она стихла. Свет усилился, воздух потеплел; он услышал смутные, далекие голоса.
Внезапно Тайдомин стиснула его руку. Он услышал чей-то слабый вскрик, потом стало светло, и он смог видеть отчетливо.
Он лежал на деревянной кушетке в странно обставленной комнате с электрическим освещением. Его руку сжимали – не Тайдомин, а мужчина в приличной одежде, чье лицо показалось Маскаллу знакомым, но он не смог вспомнить, при каких обстоятельствах они встречались. В отдалении стояли другие люди, тоже смутно ему знакомые. Он сел и заулыбался, сам не зная почему, затем встал.
Казалось, все следят за ним с волнением и тревогой – причины он не понимал. Но чувствовал, что все они знакомы. Особенно хорошо он знал двоих: мужчину в дальнем конце комнаты, который беспокойно расхаживал туда-сюда с лицом, исполненным сурового, священного величия, и бородатого здоровяка, который был им самим. Да, он смотрел на своего двойника. Но создавалось впечатление, будто изуродованный преступлениями человек средних лет встретил собственную фотографию, сделанную в искренней, идеалистичной юности.
Его другое я обратилось к нему. Он слышал звуки, но не понимал смысла. Затем дверь внезапно распахнулась, и в комнату ворвался низкорослый человек грубого вида. Он повел себя очень странно по отношению ко всем окружающим, после чего направился прямиком к нему, Маскаллу. Он произнес какие-то слова, но понять их не было возможности. Жуткая гримаса исказила лицо пришельца, и он обеими волосатыми руками вцепился Маскаллу в шею. Маскалл ощутил, как гнутся и ломаются кости, мучительная боль пронзила все нервы в его теле, и он почувствовал приближение смерти. Вскрикнув, он беспомощно осел на пол. Комната и люди в ней исчезли, свет погас.
Он снова оказался во мраке пещеры. Теперь он лежал на полу, но Тайдомин по-прежнему была рядом и держала его за руку. Тело сотрясала ужасная агония, однако она казалась лишь фоном для отчаянных страданий, которые испытывало его сознание.
– Почему ты так быстро вернулся? – с мягким укором спросила Тайдомин. – Мне не хватило времени. Ты должен вновь отправиться туда.
Он схватился за нее и встал на ноги. Она тихо вскрикнула, словно от боли.
– Что это значит?.. Что ты делаешь, Маскалл?
– Крэг… – начал Маскалл, но попытка заговорить лишила его последних сил, и он умолк.
– Крэг? Что насчет Крэга? Быстро расскажи мне, что случилось. И отпусти мою руку.
Он сжал ее руку крепче.
– Да, я видел Крэга. Я бодрствую.
– О! Ты бодрствуешь, бодрствуешь.
– А ты должна умереть, – жутким голосом произнес Маскалл.
– Но почему? Что произошло?
– Ты должна умереть, и я должен тебя убить. Потому что я бодрствую, лишь по этой причине. Тебя, залитую кровью хозяйку марионеток!
Несколько секунд Тайдомин тяжело дышала. Затем внезапно взяла себя в руки.
– Ведь ты не станешь убивать меня в этой темной пещере?
– Нет, я сделаю это при свете солнца, и это не будет убийством. Но будь уверена, ты умрешь – и заплатишь за свои ужасные преступления.
– Ты это уже говорил, и я вижу, что ты на это способен. Ты сбежал от меня. Очень любопытно. Что ж, Маскалл, пойдем наружу. Я не боюсь. Но убей меня учтиво, ведь я была учтива к тебе. Ничего иного я не прошу.

Глава 11
На Дисскаурне

Когда они добрались до устья пещеры, Блодсомбр был в самом разгаре. Перед ними раскинулась уходившая вниз длинная череда горных островов в облачном море. Позади на тысячи футов вздымались колоссальные яркие уступы Дисскаурна. Глаза Маскалла покраснели, на лице застыло тупое выражение; он по-прежнему держал Тайдомин за руку. Женщина не пыталась вырваться или заговорить. Она выглядела совершенно спокойной и невозмутимой.
Маскалл долго молча смотрел на пейзаж, затем повернулся к Тайдомин.
– Где то огненное озеро, о котором ты говорила?
– С другой стороны горы. Но зачем ты спрашиваешь?
– Хорошо, что нам придется пройтись. Я успокоюсь, а именно это мне и нужно. Я хочу, чтобы ты поняла: это будет не убийство, а казнь.
– Суть от этого не изменится, – заметила Тайдомин.
– Когда я уйду из этой страны, не хочу думать, что оставил за спиной демона, который разгуливает на свободе. Это будет нечестно по отношению к другим. Поэтому мы отправимся к озеру, которое подарит тебе легкую смерть.
Она пожала плечами.
– Придется подождать до конца Блодсомбра.
– Сейчас не время для изнеженных чувств. Как бы жарко ни было, к вечеру мы оба охладимся. Отправимся немедленно.
– Как скажешь, Маскалл, ты господин… Ты избавишь меня от того, чтобы нести Кримтайфона?
Маскалл одарил ее странным взглядом.
– Я никого не стану лишать похорон.
Она с трудом взвалила тело на узкие плечи, и они вышли под лучи солнца. Жара обрушилась на них, словно удар по голове. Маскалл сместился в сторону, пропуская Тайдомин вперед, но ни тени сочувствия не шевельнулось в его сердце. Он размышлял о страданиях, которые причинила ему эта женщина.
Путь шел по южной стороне гигантской пирамиды, возле ее основания. Дорога была трудной, тропу загромождали булыжники, пересекали трещины и промоины; путники видели воду, но не могли до нее добраться. Тени не было. На их коже появились волдыри, их кровь словно высохла.
Маскалл позабыл собственные мучения, злобно наслаждаясь муками Тайдомин.
– Спой мне песню! – крикнул он. – Местную!
Она повернула голову и кинула на него долгий загадочный взгляд, затем без всяких возражений запела. Ее голос был низким и странным. Песня оказалась такой необычной, что Маскалл протер глаза, дабы убедиться, что не спит. Медленные переливы гротескной мелодии неприятно возбуждали, слова не имели ни малейшего смысла – либо их смысл был слишком сложным для него.
– Где, во имя всех демонов, ты услышала этот кошмар, женщина?
Тайдомин слабо улыбнулась, труп жутковато подергивался на ее левом плече. Она держала его обеими руками.
– Жаль, мы не встретились как друзья, Маскалл. Я бы показала тебе ту сторону Торманса, которую ты вряд ли увидишь. Дикую, безумную сторону. Но теперь слишком поздно и это не имеет значения.
Они обогнули гору и двинулись по западному подножию.
– Как быстрее всего выбраться из этой несчастной страны? – спросил Маскалл.
– Проще всего отправиться в Сэнт.
– Его откуда-нибудь видно?
– Да, хотя путь до него неблизкий.
– Ты там бывала?
– Я женщина, мне это запрещено.
– Верно, я об этом слышал.
– Но не задавай мне больше вопросов, – сказала Тайдомин, теряя силы.
Маскалл остановился у небольшого источника. Напился сам и сложил ладонь чашечкой для Тайдомин, чтобы ей не пришлось опускать ношу. Словно по волшебству, вода нол напитала все клетки его тела, будто жадную губку. К Тайдомин вернулось самообладание.
Три четверти часа спустя они свернули за второй угол и увидели северный склон Дисскаурна.
В ста ярдах ниже по склону, по которому они шагали, гора резко обрывалась в пропасть. Над ней парила зеленоватая дымка, дрожавшая, словно воздух над печью.
– Озеро внизу, – сказала Тайдомин.
Маскалл с любопытством огляделся. За кратером местность продолжала понижаться, уходя к горизонту. За их спинами узкая тропа прорезала скалы, направляясь к могучей вершине пирамиды. В милях от них, на северо-востоке, высоко вздымалось над местностью длинное, ровное плато. Это был Сэнт – и Маскалл принял решение, что доберется туда сегодня же.
Тем временем Тайдомин подошла к пропасти и положила тело Кримтайфона на край. Несколько минут спустя Маскалл присоединился к ней и лег ничком, чтобы взглянуть на огненное озеро внизу. Порыв горячего, удушливого воздуха омыл его лицо, и он закашлялся, но поднялся, лишь когда вдоволь нагляделся на огромное море расплавленной зеленой лавы, метавшейся и бурлившей совсем близко, подобно живой воле.
Раздался слабый барабанный бой. Маскалл внимательно прислушался, и его сердце заколотилось быстрее, а черные заботы свалились с его души. В этот момент весь мир с его событиями показался ему фальшивым и бессмысленным…
Он рассеянно поднялся на ноги. Тайдомин беседовала с покойным супругом, вглядываясь в жуткую гримасу цвета слоновой кости и гладя фиолетовые волосы. При виде Маскалла она поспешно поцеловала сухие губы и встала с колен. Подняв тело всеми тремя руками, шатаясь, подошла к самому краю и, секунду помедлив, уронила труп в лаву. Он мгновенно исчез с беззвучным металлическим всплеском. Так был похоронен Кримтайфон.
– Теперь я готова, Маскалл.
Он не ответил, уставившись ей за спину. Еще одна фигура, прямая и скорбная, стояла позади Тайдомин. Это была Джойуинд, с изнуренным лицом и обвиняющим взглядом. Маскалл знал, что это видение и что настоящая Джойуинд находилась в милях отсюда, в Пулингдреде.
– Тайдомин, обернись, – странным голосом произнес он, – и скажи, что ты видишь позади.
– Я ничего не вижу, – ответила она, обернувшись.
– Но я вижу Джойуинд.
При этих его словах видение исчезло.
– Я дарю тебе жизнь, Тайдомин. Она этого хочет.
Женщина задумчиво погладила подбородок.
– Не ожидала, что когда-либо буду обязана жизнью представительнице своего пола, но так тому и быть. Что в действительности произошло с тобой в моей пещере?
– Я действительно увидел Крэга.
– Да, очевидно, имело место некое чудо. – Она внезапно поежилась. – Давай уйдем из этого ужасного места. Я больше никогда сюда не приду.
– Да, – согласился Маскалл, – здесь все пропахло смертью и увяданием. Но куда мы пойдем и что будем делать? Отведи меня в Сэнт. Я должен выбраться из этой проклятой страны.
Тайдомин продолжала стоять с пустыми, тусклыми глазами. Потом внезапно издала резкий, горький смешок.
– Наше совместное путешествие состоит из выдающихся этапов. Чтобы не быть одной, я присоединюсь к тебе – но знай, что если я войду в Сэнт, меня там убьют.
– Хотя бы укажи мне путь. Я хочу оказаться там до ночи. Это возможно?
– Да, если ты готов рискнуть и встретиться с природными опасностями. И почему нет? Сегодня удача на твоей стороне. Но однажды она тебя покинет. Твоя удача.
– Давай тронемся в путь, – сказал Маскалл. – До сих пор в моей удаче не было ничего такого, чем стоит хвалиться.
К этому времени Блодсомбр завершился; день клонился к вечеру, однако жара казалась еще более удушающей. Они больше не пытались поддерживать разговор; оба погрузились в собственные горькие мысли. Во все стороны от Дисскаурна местность понижалась, но по направлению к Сэнту наблюдался постоянный слабый подъем. Далекое темное плато господствовало над пейзажем, и, прошагав час, они словно не приблизились к нему. Воздух был застоявшимся и спертым.
Вскоре вертикальный объект – очевидно, рукотворный – привлек внимание Маскалла. Это был стройный древесный ствол, на котором сохранилась кора, воткнутый в каменистую почву. От его верхнего конца отходили вверх под острым углом три ветви. На них не было веточек и листьев, и, подойдя ближе, Маскалл увидел, что они приделаны к стволу на равном расстоянии друг от друга.
Пока он смотрел, его окатила внезапная волна странного уверенного тщеславия и самодостаточности, но это чувство так быстро пропало, что Маскалл засомневался.
– Что это, Тайдомин?
– Трезубец Хатора.
– И каково его предназначение?
– Это указатель на Сэнт.
– Но кто или что такое Хатор?
– Хатор основал Сэнт, много тысяч лет назад. Он заложил принципы, по которым они все живут, и этот трезубец – его символ. Когда я была ребенком, отец рассказывал мне легенды, но большинство я забыла.
Маскалл внимательно оглядел трезубец.
– Он как-то влияет на тебя?
– А должен? – спросила она, презрительно выпятив губу. – Я всего лишь женщина, а это мужские тайны.
– Меня охватила некая радость, – сказал Маскалл, – но, возможно, я ошибся.
Они пошли дальше. Постепенно местность изменилась. Твердые участки земли стали продолжительнее, трещины – уже и реже. Проседаний и поднятий больше не было. Странная природа Ифдоун Марест уступала место иному порядку вещей.
Позже они встретили стайку бледно-голубых желе, паривших в воздухе. Это были крошечные животные. Тайдомин поймала одного рукой и начала поедать, словно сорванную с дерева сочную грушу. Маскалл, постившийся с самого утра, последовал ее примеру. Заряд возбуждающей бодрости сразу пробежал по его телу и конечностям, к мышцам вернулась эластичность, сердцебиение стало ровным, сильным и мощным.
– Похоже, пища и тело хорошо сочетаются друг с другом в этом мире, – с улыбкой заметил он.
Тайдомин посмотрела на него.
– Возможно, причина не в пище, а в твоем теле.
– Я принес свое тело с собой.
– Ты принес с собой свою душу, но она тоже быстро меняется.
В роще они увидели приземистое могучее дерево без листьев, но с множеством тонких, гибких веток, напоминавших щупальца каракатицы. Некоторые из этих ветвей быстро шевелились. Мохнатое животное, чем-то напоминавшее дикую кошку, прыгало среди них совершенно удивительным образом. Однако в следующее мгновение Маскалл потрясенно осознал, что животное не прыгает, а перелетает от одной ветки к другой по воле дерева, которое перебрасывало жертву, точь-в-точь как кошка перебрасывает мышь с лапы на лапу.
Некоторое время он следил за представлением с болезненным интересом.
– Это ужасный обмен ролями, Тайдомин.
– Очевидно, ты испытываешь отвращение, – сказала она, подавляя зевок. – Но дело в том, что ты раб слов. Если назвать это растение животным, его занятие покажется тебе вполне естественным и приятным. И почему бы не назвать его животным?
– Я уже понял, что, пока нахожусь в Ифдоун Марест, мне придется выслушивать подобные разговоры.
Около часа они шли в молчании. Небо затянули облака. Легкая дымка начала окутывать ландшафт, солнце превратилось в огромный алый диск, на который можно было смотреть не моргая. Задул промозглый, влажный ветер. Некоторое время спустя стемнело, солнце скрылось, и, посмотрев сперва на свою спутницу, а затем на самого себя, Маскалл заметил, что их кожа и одежда покрылись зеленой изморозью.
Земля окончательно стала цельной. В полумиле от них на фоне темного тумана медленно и грациозно покачивался туда-сюда лес высоких кружащихся водяных вихрей. Зеленые и светящиеся, они наводили ужас. Тайдомин объяснила, что это вовсе не водяные вихри, а подвижные колонны молний.
– Значит, они опасны?
– Так мы полагаем, – ответила она, внимательно глядя на них.
– Судя по всему, у того, кто в них разгуливает, иное мнение.
Среди колонн молний, окруженный ими со всех сторон, шел медленной, спокойной, уравновешенной походкой человек, спиной к Маскаллу и Тайдомин. Было в его облике что-то необычное, его силуэт казался слишком четким, цельным и настоящим.
– Если это опасно, нужно его предупредить, – сказал Маскалл.
– Тот, кто всегда жаждет учить, ничему не научится сам, – холодно возразила Тайдомин. Она удержала Маскалла рукой и продолжила смотреть.
Основание одной из колонн коснулось человека. Тот не пострадал, но резко развернулся, словно впервые заметил близость этих смертоносных танцоров. Потом он выпрямился в полный рост и поднял обе руки над головой, как ныряльщик. Казалось, он обращается к колоннам.
На глазах у Маскалла и Тайдомин электрические столбы разрядились с чередой громких взрывов. Незнакомец, целый и невредимый, опустил руки. В следующее мгновение он заметил двух путников и остался на месте, дожидаясь, пока они подойдут. По мере их приближения графическая четкость его фигуры все больше бросалась в глаза; его тело словно состояло из некой субстанции, которая была тяжелее и плотнее твердого вещества.
Тайдомин выглядела озадаченной.
– Должно быть, он из Сэнта. Никогда прежде я не встречала никого подобного ему. Это великий день для меня.
– Очевидно, он важная персона, – пробормотал Маскалл.
Они подошли к незнакомцу. Тот был высок, силен и бородат, одет в кожаную рубашку и штаны. Поскольку он повернулся спиной к ветру, зеленая корка на его лице и конечностях превратилась в исходившую паром жидкость, сквозь которую виднелся природный, бледно-серый цвет его кожи. Третьей руки у него не было. Его лицо было жестким и хмурым, выдающийся подбородок заставлял бороду торчать вперед. На лбу мужчины располагались две плоские мембраны, напоминавшие рудиментарные глаза, но сорб отсутствовал. Эти мембраны ничего не выражали, однако неким странным образом придавали решительности суровым глазам под ними. Когда взгляд незнакомца упал на Маскалла, тому показалось, будто его мозг тщательно изучают. Мужчина был средних лет.
Четкость его физического тела намного превосходила четкость природных проявлений: рядом с ним все объекты казались смутными и размытыми. Тайдомин внезапно стала призрачным, ничего не значащим наброском, и Маскалл догадался, что сам выглядит не лучше. Странный живительный огонь побежал по его венам.
Он повернулся к женщине.
– Если этот человек направляется в Сэнт, я пойду с ним. Теперь мы можем расстаться. Без сомнения, ты давно этого хочешь.
– Пусть Тайдомин пойдет с нами.
Слова были произнесены на грубом, чужом языке, однако Маскалл понял их, словно незнакомец говорил по-английски.
– Ты знаешь мое имя – и знаешь, какого я пола, – тихо сказала Тайдомин. – Для меня войти в Сэнт равносильно смерти.
– Это старый закон. Я носитель нового закона.
– Так ли это? И примут ли его?
– Старая кожа трескается, под ней неспешно формируется новая. Момент смены настал.
Собралась буря. Зеленый снег обрушился на поглощенных беседой путников, стало очень холодно. Они этого не заметили.
– Как твое имя? – спросил Маскалл с колотящимся сердцем.
– Мое имя, Маскалл, Спейдвил. Ты, преодолевший темный космический океан, станешь моим первым свидетелем и последователем. Ты, Тайдомин, дочь презренного пола, станешь вторым.
– Новый закон? Но что это?
– Какой прок слушать ушами, пока не увидели глаза? Вы оба, идите ко мне!
Тайдомин без колебаний подчинилась. Спейдвил прижал ладонь к ее сорбу, закрыл глаза и простоял так несколько минут. Когда он убрал руку, Маскалл увидел, что сорб превратился в две мембраны, как у самого Спейдвила.
Тайдомин выглядела потрясенной. Некоторое время она молча оглядывалась, по-видимому, проверяя новые способности. Затем у нее из глаз потекли слезы, она схватила Спейдвила за руку и, наклонившись, принялась торопливо целовать ее.
– Мое прошлое было скверным, – сказала она. – Многие претерпели от меня зло, и никто – добро. Я убивала и совершала множество других прегрешений. Но теперь я могу отбросить все это и рассмеяться. Теперь ничто не может ранить меня. О, Маскалл, мы с тобой были глупцами!
– Ты не раскаиваешься в своих преступлениях? – спросил Маскалл.
– Ни к чему ворошить прошлое, – сказал Спейдвил. – Его не изменить. Только будущее принадлежит нам. Оно начинается, свежее и незапятнанное, с этой самой минуты. Почему ты медлишь, Маскалл? Ты боишься?
– Как называются эти органы и какова их функция?
– Это пробы, ворота в новый мир.
Больше не теряя времени даром, Маскалл позволил Спейдвилу закрыть его сорб.
Пока железная рука прижималась к его лбу, в голову Маскаллу тихо проник новый закон, подобно спокойному потоку чистой воды, который прежде сдерживала его воля. Закон был долгом.

Глава 12
Спейдвил

Маскалл обнаружил, что новые органы не обладали собственной функцией, а лишь усиливали и меняли другие его чувства. Когда он пользовался глазами, ушами или ноздрями, перед ним представали те же объекты, но судил он о них иначе. Прежде все внешние вещи существовали для него; теперь он существовал для них. В соответствии с тем, служили ли они его цели и были ли в гармонии с его натурой или наоборот, вещи эти казались приятными либо болезненными. Слова «удовольствие» и «боль» просто утратили смысл.
Его спутники наблюдали за ним, пока он знакомился со своим новым ментальным мироощущением. Он улыбнулся им.
– Ты была права, Тайдомин, – произнес он смелым, радостным голосом. – Мы были глупцами. Вечно жили в прошлом или будущем, игнорируя настоящее, а ведь, получается, кроме настоящего, у нас нет жизни.
– Благодари за это Спейдвила, – ответила Тайдомин громче обычного.
Маскалл посмотрел на суровое, темное лицо мужчины.
– Спейдвил, я буду следовать за тобой до конца. Это меньшее, что я могу сделать.
На строгом лице не отразилось благодарности, не расслабился ни один мускул.
– Смотри, как бы не лишиться этого дара, – угрюмо сказал он.
– Ты обещал, что я войду в Сэнт вместе с тобой, – заметила Тайдомин.
– Следуй за истиной, а не за мной. Ведь я могу умереть раньше тебя, но истина будет с тобой до самой твоей смерти. Однако давайте продолжим путь вместе, втроем.
Произнеся эти слова, Спейдвил повернулся лицом к мелко моросящей пурге и двинулся к своей цели. Он шел размашистым шагом; Тайдомин приходилось почти бежать, чтобы поспеть за ним. Путешественники шли бок о бок, со Спейдвилом в середине. Туман был настолько плотным, что видимость не превышала ста ярдов. Землю покрывал зеленый снег. Порывистый, ледяной ветер дул с нагорий Сэнта.
– Спейдвил, ты человек или нечто большее? – спросил Маскалл.
– Тот, кто не есть нечто большее, нежели человек, есть ничто.
– Откуда ты родом?
– Из размышлений, Маскалл. Ни одна другая мать не может родить истину. Я размышлял – и отвергал, и размышлял снова. Теперь, проведя много месяцев вдали от Сэнта, я наконец вижу истину, что сияет в своем простом величии, подобно перевернутому бриллианту.
– Я вижу ее сияние, – сказал Маскалл. – Но скольким она обязана древнему Хатору?
– У знания свои сезоны. Цветение принадлежало Хатору, плоды – мне. Хатор также был мыслителем – но его нынешние последователи не мыслят. Сэнт погряз в ледяном эгоизме, живой смерти. Они ненавидят удовольствие – и находят величайшее удовольствие в этой ненависти.
– Но в чем они отошли от учения Хатора?
– Для него с его угрюмой чистотой весь мир был силком, ловушкой. Зная, что удовольствие царит повсюду, что этот жестокий, насмешливый враг поджидает в засаде на каждом повороте жизненного пути, дабы убить своим сладким жалом неприкрытое величие души, он отгородился от мира болью. Его последователи поступают так же, однако делают это не ради своей души, а ради тщеславия и гордости.
– Что такое Трезубец?
– Ствол, Маскалл, есть ненависть к удовольствию. Первый зубец – отстраненность от сладости мира. Второй зубец – власть над теми, кто по-прежнему корчится в сетях иллюзий. Третий зубец – здоровый румянец того, кто входит в ледяную воду.
– Из какой страны явился Хатор?
– Неизвестно. Некоторое время он провел в Ифдоун. Об этом периоде его жизни сложено много легенд.
– Наш путь далек, – заметила Тайдомин. – Расскажи нам несколько таких легенд, Спейдвил.
Снег прекратился, день просветлел. Бранчспелл призрачным светилом вновь появился на небе, но порывы холодного ветра по-прежнему проносились над равниной.
– В те времена, – начал Спейдвил, – был в Ифдоун остров-гора, отделенный широкими проливами от другой суши. Красивая девушка, владевшая магией, создала мост, по которому на этот остров могли приходить мужчины и женщины. Заманив Хатора лживой историей, она толкнула мост ногой, и он упал в пропасть. «Теперь мы вместе, Хатор, и не можем разлучиться. Хочу взглянуть, как долго знаменитый ледяной человек сможет сопротивляться дыханию, улыбкам и аромату девушки». Хатор не произнес ни слова, ни в тот момент, ни в тот день. До самого заката он стоял, подобно древесному стволу, и размышлял о других вещах. Потом девушку охватила страсть, и она тряхнула кудрями. Поднялась с того места, откуда смотрела на него, и коснулась его руки, но он ее не увидел. Она поглядела на Хатора, и вся душа отразилась в ее глазах, а после рухнула замертво. Хатор очнулся от размышлений и увидел еще теплое тело у своих ног. Он вернулся на материк, но каким образом, история умалчивает.
Тайдомин вздрогнула.
– Ты тоже встретил порочную женщину, Спейдвил. Но твой метод гуманней.
– Не жалей других женщин, а люби справедливость, – ответил Спейдвил. – Хатор также однажды беседовал с Формирующим.
– С Творцом мира? – задумчиво спросил Маскалл.
– С Творцом удовольствия. Рассказывают, как Формирующий защищал свой мир и пытался заставить Хатора признать красоту и радость. Но Хатор ответил на все его дивные речи несколькими краткими, твердыми словами, показав, что радость и красота – лишь другие названия для бесстыдства души, купающейся в роскоши и праздности. Формирующий улыбнулся и спросил: «Как вышло, что ты мудрее Повелителя мудрости?» Хатор ответил: «Моя мудрость исходит не от тебя и не из твоего мира, а из иного мира, который ты, Формирующий, безуспешно пытался скопировать». Формирующий спросил: «Что же ты тогда делаешь в моем мире?» Хатор ответил: «Я здесь по ошибке, а значит, жертва твоих ошибочных удовольствий. Но я окутываю себя болью – не потому, что это хорошо, а потому, что хочу держаться как можно дальше от тебя. Ведь боль не принадлежит ни тебе, ни другому миру, она есть тень, отбрасываемая твоими ложными удовольствиями». Тогда Формирующий сказал: «Что это за далекий мир, о котором ты говоришь: это так, а это – иначе? Как вышло, что ты один из всех моих созданий знаешь о нем?» Но Хатор плюнул ему под ноги и произнес: «Ты лжешь, Формирующий. Все знают о нем. Лишь ты один, со своими красивыми игрушками, заслоняешь его от нас». Формирующий спросил: «Кто же я в таком случае?» Хатор ответил: «Ты – сновидец невозможных снов». Легенда гласит, что тогда Формирующий ушел, недовольный разговором.
– Что за другой мир имел в виду Хатор? – спросил Маскалл.
– Тот, в котором правит величие, Маскалл, точно так же, как здесь правит удовольствие.
– Величие или удовольствие – какая разница? – сказал Маскалл. – Личный дух, что живет и желает жить, подл и извращен по своей природе.
– Сдержи свою гордость! – ответил Спейдвил. – Твори законы не для Вселенной и не на веки вечные, а для себя и для своей короткой, лживой жизни.
– Какой смертью умер тот суровый, непоколебимый человек? – спросила Тайдомин.
– Он дожил до старости, но до последнего часа сохранял осанку и гибкость членов. Увидев, что смерть совсем рядом, он решил уничтожить себя. Он собрал своих друзей – не из тщеславия, но дабы они увидели, на что способна человеческая душа в вечной борьбе со сладострастным телом. Стоя прямо, без поддержки, он задержал дыхание и умер.
Последовало молчание, которое длилось около часа. Их сознания отказывались замечать ледяные ветра, но мысли их замерзли.
Но когда Бранчспелл вновь приглушенно засиял в небе, в Маскалле снова проснулось любопытство.
– Значит, твои земляки страдают от самолюбия, Спейдвил?
– Жители других стран понимают, что являются рабами удовольствий и желаний, – ответил Спейдвил. – Но жители моей страны этого не осознают.
– И все же в этом гордом удовольствии, наслаждении самобичеванием есть что-то благородное.
– Тот, кто внимателен к самому себе, не может быть благородным. Лишь презрев и душу, и тело может человек прожить истинную жизнь.
– На каком основании они отвергают женщин?
– На том, что женщина способна на идеальную любовь и не может жить ради себя. Любовь к другому есть удовольствие для того, кого любят, а значит, она вредит ему.
– Лес лживых идей ждет твоего топора, – заметил Маскалл. – Но позволят ли они это?
– Спейдвил знает, Маскалл, что рано или поздно любовь найдет путь, и ее не смогут сдержать даже последователи Хатора, – сказала Тайдомин.
– Бойтесь любви! Бойтесь эмоций! – воскликнул Спейдвил. – Любовь сродни удовольствию. Думайте не о том, как доставить удовольствие другим, а о том, как им служить.
– Прости меня, Спейдвил, если я веду себя по-женски.
– Истина беспола. Пока ты помнишь, что ты женщина, Тайдомин, тебе не достичь божественной апатии души.
– Но если нет женщин, значит, нет и детей, – сказал Маскалл. – Откуда же взялись все эти поколения мужчин Хатора?
– Жизнь плодит страсть, страсть плодит страдания, страдания плодят стремление перестать страдать. Люди стекаются в Сэнт отовсюду, дабы исцелить шрамы на своих душах.
– Что за простое решение ты предлагаешь стране, где все ненавидят общепринятые удовольствия?
– Непоколебимое следование долгу, – ответил Спейдвил.
– А если они спросят: «Как это согласуется с ненавистью к удовольствию?» – что ты им ответишь?
– Я отвечу не им, а тебе, Маскалл, поскольку ты задал этот вопрос. Ненависть есть страсть, а источником всех страстей является темное пламя души. Удовольствие следует не ненавидеть, а обходить стороной, спокойно и невозмутимо.
– Каковы критерии удовольствия? Как нам распознать его, чтобы избежать?
– Верно следуй долгу, и таких вопросов не возникнет.
Ближе к вечеру Тайдомин робко положила пальцы на руку Спейдвила.
– Меня терзают жуткие сомнения, – сказала она. – Этот поход в Сэнт может кончиться скверно. Мне было видение: ты и я, Спейдвил, лежали мертвые, в крови, но Маскалла там не было.
– Мы можем выронить факел, но он не погаснет, и другие подхватят его.
– Яви мне знак, что ты отличаешься от других людей, дабы я знала, что наша кровь не прольется впустую.
Спейдвил сурово посмотрел на нее.
– Я не чародей. Я воздействую не на чувства, а на душу. Зовет ли долг тебя в Сэнт, Тайдомин? Если да – иди. Если нет – остановись. Все просто. Какие еще нужны знаки?
– Но я видела, как ты рассеял колонны молний. Простому человеку это не под силу.
– Кто знает, на что способны люди? Один может сделать одно, другой – другое. И все они могут исполнить свой долг, и чтобы открыть им на это глаза, я должен пойти в Сэнт и, при необходимости, расстаться с жизнью. Разве ты не пойдешь со мной?
– Пойду, – ответила Тайдомин. – Я пойду с тобой до конца. Это тем более важно, что я все время огорчаю тебя своими словами, а значит, еще не усвоила урок.
– Не будь скромной, ведь скромность есть самооценка, и, думая о себе, мы забываем о действии, которое могли бы планировать или создавать в своих мыслях.
Тайдомин по-прежнему казалась встревоженной и задумчивой.
– Почему в моем видении не было Маскалла? – спросила она.
– Ты не можешь забыть об этом предчувствии, потому что считаешь его трагическим. В смерти нет ничего трагического, Тайдомин, как нет и в жизни. Есть только правильное и неправильное. Последствия правильных и неправильных поступков не имеют значения. Мы не боги, творящие мир, а простые мужчины и женщины, исполняющие свой непосредственный долг. Мы можем умереть в Сэнте, как ты видела, но истина будет жить.
– Спейдвил, почему ты решил начать свой труд с Сэнта? – спросил Маскалл. – Эти люди с непреложными идеями кажутся самыми маловероятными последователями нового закона.
– Там, где хорошо больному дереву, здоровое дерево ждет процветание. Но там, где нет деревьев, не вырастет ничего.
– Я тебя понимаю, – ответил Маскалл. – Быть может, здесь мы станем мучениками, но в других местах уподобимся проповедникам среди скота.
Незадолго до заката они вышли к краю горной равнины, над которой возвышались черные скалы плато Сэнт. Головокружительная рукотворная лестница длиной более тысячи ступеней различной ширины, которая извивалась и разветвлялась, повторяя углы обрывов, вела наверх. Место, где стояли путники, было укрыто от пронизывающих ветров. Бранчспелл, вновь сияющий, но заходящий, расцветил облачное небо пылающими, безумными красками; некоторые сочетания Маскалл видел впервые. Шар на горизонте был таким огромным, что окажись Маскалл внезапно на Земле, ему бы показалось, что он стоит под куполом маленькой, тесной церквушки. Он осознавал, что находится на чужой планете. Однако знание это не волновало и не воодушевляло его; он думал только о моральных идеях. Оглянувшись, он увидел равнину, последние несколько миль которой были лишены растительности и которая тянулась назад к Дисскаурну. Подъем был таким постоянным, а расстояние – столь большим, что огромная пирамида казалась незначительной выпуклостью на поверхности земли.
Спейдвил остановился и молча оглядел пейзаж. В лучах вечернего солнца его фигура казалась еще более плотной, темной и настоящей. Его лицо было мрачным.
Он повернулся к своим спутникам.
– Каково величайшее чудо во всей этой чудесной сцене? – спросил он.
– Просвети нас, – сказал Маскалл.
– Все, что вы видите, рождено из удовольствия и живет от удовольствия к удовольствию. Истины нет нигде. Это мир Формирующего.
– Есть еще одно чудо, – заметила Тайдомин и показала пальцем на небо.
Маленькое облако плыло совсем низко, на высоте не более пяти сотен футов, вдоль темной стены скал. Его форма в точности повторяла раскрытую человеческую ладонь с пальцами, указывавшими вниз. Солнце окрасило облако в алый цвет, и несколько крошечных облачков под «пальцами» напоминали падающие капли крови.
– Кто теперь будет сомневаться, что наша смерть близка? – сказала Тайдомин. – Сегодня я уже дважды стояла на последнем пороге. В первый раз я была готова, но сейчас готова вдвойне, поскольку я умру рядом с человеком, впервые подарившим мне счастье.
– Думай не о смерти, а о праведной стойкости, – ответил Спейдвил. – Я здесь не затем, чтобы трепетать перед знамениями Формирующего, а затем, чтобы забрать у него людей.
И он тут же направился к лестнице. Тайдомин мгновение смотрела ему вслед со странным, благоговейным огнем в глазах. Затем она последовала за ним, вторая из их компании. Маскалл поднимался последним. Он был грязным, неопрятным и очень усталым, но душа его пребывала в мире. Пока они неуклонно преодолевали почти отвесные ступени, солнце вскарабкалось выше и озарило их тела румяным золотом.
Они достигли вершины. Перед ними, насколько хватало глаз, раскинулась голая пустыня из белого песка, тут и там прерываемая большими зазубренными массивами черного камня. Полосы песка были красными от заходящего солнца. Бескрайний купол неба заполняли зловещие облака и безумные цвета. Ледяной ветер носился по пустыне, швыряя в лицо путникам мелкие, причинявшие боль песчинки.
– Куда ты поведешь нас теперь? – спросил Маскалл.
– Тот, кто хранит древнюю мудрость Сэнта, должен отдать эту мудрость мне, дабы я мог ее изменить. То, что скажет он, повторят и другие. Я отправляюсь на поиски Маулгера.
– И где ты будешь искать его в этой пустыне?
Не медля, Спейдвил зашагал на север.
– Это недалеко, – ответил он. – Маулгер обычно держится тех мест, где Сэнт нависает над лесом Уомбфлэш. Возможно, он будет там, хотя точно я сказать не могу.
Маскалл посмотрел на Тайдомин. Ввалившиеся щеки и темные круги под глазами выдавали, как сильно она устала.
– Женщина утомилась, Спейдвил, – сказал Маскалл.
Тайдомин улыбнулась.
– Это всего лишь очередной шаг в страну смерти. Я справлюсь. Дай мне руку, Маскалл.
Он обнял ее за талию и дальше поддерживал на пути.
– Солнце садится, – сказал Маскалл. – Мы доберемся туда до темноты?
– Ничего не бойтесь, Маскалл и Тайдомин. Эта боль съедает зло в вашей природе. Дорога, по которой вы идете, должна быть пройдена. Мы прибудем на место до темноты.
Солнце скрылось за далекими пиками, формировавшими западную границу Ифдоун Марест. Небо вспыхнуло новыми яркими красками. Ветер стал холоднее.
Они миновали несколько прудов с прозрачной водой нол, по берегам которых были высажены фруктовые деревья. Маскалл попробовал их плоды. Они были жесткими, горькими и вяжущими; он не мог избавиться от их привкуса, но их соки освежили и взбодрили его. Других деревьев или кустов поблизости не наблюдалось. Не было видно ни животных, ни птиц, ни насекомых. Это был пустынный край.
Пройдя пару миль, они вновь приблизились к краю плато. Далеко внизу, у них под ногами начинался огромный лес Уомбфлэш. Солнечный свет туда не проникал; Маскалл видел лишь смутные тени. И слышал слабые звуки, напоминавшие далекие вздохи бесчисленных древесных крон.
В быстро сгущавшихся сумерках они внезапно встретили человека. Он стоял на одной ноге в пруду. Груда камней скрывала его из вида. Вода доходила ему до голени. Рядом с ним был воткнут в грязь трезубец, похожий на тот, что Маскалл видел на Дисскаурне, только меньше.
Путники остановились на берегу и стали ждать. Человек сразу почувствовал их присутствие, опустил вторую ногу и вышел к ним из воды, по дороге захватив трезубец.
– Это не Маулгер, а Кэтис, – сообщил Спейдвил.
– Маулгер мертв, – сказал Кэтис. Он говорил на том же языке, что и Спейдвил, но с еще более грубым акцентом, от которого у Маскалла заболели барабанные перепонки.
Кэтис был сутулым могучим человеком преклонных лет, одетым лишь в куцую набедренную повязку. Его туловище было длинным и массивным, а ноги – короткими. Встревоженное безбородое лицо цвета лимона пересекали продольные вмятины глубиной четверть дюйма, словно забитые древней грязью. Голову покрывали редкие черные волосы. Вместо двух мембранных органов, как у Спейдвила, у него был только один, в середине лба.
Темный, плотный силуэт Спейдвила выделялся на фоне всего остального, будто реальность среди снов.
– Трезубец перешел к тебе? – спросил он.
– Да. Зачем ты привел эту женщину в Сэнт?
– Я привел в Сэнт не только ее. Я привел новую веру.
Кэтис замер с озабоченным видом.
– Опиши ее.
– Многословно или кратко?
– Если ты собираешься говорить о том, чего нет, многословия будет недостаточно. Если же о том, что есть, хватит и нескольких слов.
Спейдвил нахмурился.
– Ненависть к удовольствию влечет за собой гордость. Гордость есть удовольствие. Чтобы покончить с удовольствием, мы должны посвятить себя долгу. Когда разум планирует правильный поступок, у него нет времени думать об удовольствии.
– Это все? – спросил Кэтис.
– Истина проста даже для простейшего из людей.
– Ты уничтожаешь Хатора и всех его последователей одним словом?
– Я уничтожаю природу и устанавливаю закон.
Последовало долгое молчание.
– У меня двойной проб, – сказал Спейдвил. – Позволь мне удвоить твой – и увидишь то же, что вижу я.
– Подойди сюда, здоровяк! – велел Кэтис Маскаллу. Тот приблизился на шаг. – Ты следуешь за Спейдвилом в его новой вере?
– До последнего вздоха! – воскликнул Маскалл.
Кэтис поднял кремень.
– Этим камнем я выбью один из твоих пробов. Оставшимся ты будешь видеть, как вижу я, и будешь помнить, как видит Спейдвил. Тогда ты выберешь лучшую веру, и я приму твой выбор.
– Вынеси эту слабую боль, Маскалл, ради будущих поколений, – сказал Спейдвил.
– Боль ничего не значит, – ответил Маскалл. – Но я опасаюсь результата.
– Позволь мне, хоть я всего лишь женщина, занять его место, Кэтис, – произнесла Тайдомин, протягивая руку.
Он яростно ударил по ней кремнем и рассек от запястья до большого пальца; потекла бледно-карминная кровь.
– Что привело эту целовальщицу в Сэнт? – спросил он. – Как смеет она создавать законы, по которым будут жить сыновья Хатора?
Тайдомин прикусила губу и отступила.
– Что ж, Маскалл, соглашайся! Я бы точно не предала Спейдвила, но и ты вряд ли на это способен.
– Если он просит, я должен подчиниться, – сказал Маскалл. – Но кто знает, что из этого выйдет?
– Из всех последователей Хатора Кэтис – самый искренний и преданный, – произнес Спейдвил. – Он растопчет мою истину, считая меня демоном, которого послал Формирующий, чтобы уничтожить труды этой земли. Но семя спасется, и наша с тобой кровь, Тайдомин, омоет его. Тогда люди узнают, что мое разрушительное зло есть их величайшее благо. Но никто из нас до этого не доживет.
Маскалл подошел к Кэтису и подставил голову. Кэтис поднял руку, на мгновение замер с воздетым кремнем и с проворством и силой опустил его на левый проб Маскалла. Тот вскрикнул от боли. Хлынула кровь, и орган отключился.
Все молчали, пока Маскалл расхаживал взад-вперед, пытаясь остановить кровотечение.
– Что ты чувствуешь теперь, Маскалл? Что ты видишь? – встревоженно спросила Тайдомин.
Остановившись, он пристально посмотрел на нее и медленно ответил:
– Теперь я вижу правильно.
– Что это значит?
Маскалл продолжал вытирать кровь со лба. Он выглядел встревоженным.
– С этого момента и до конца жизни я буду сражаться со своей природой и отказываться испытывать удовольствие. И советую тебе поступить так же.
Спейдвил сурово посмотрел на него.
– Ты отвергаешь мое учение?
Однако Маскалл спокойно встретил его взгляд. Прежняя картинная четкость формы покинула Спейдвила; Маскалл осознавал, что это хмурое лицо есть не что иное, как фальшивый портик, за которым скрывается слабый, запутавшийся разум.
– Оно лживо.
– Значит, пожертвовать собой ради другого – лживый поступок? – спросила Тайдомин.
– Я пока не могу спорить, – ответил Маскалл. – Сейчас мир с его сладостью кажется мне склепом. Все в нем, включая меня самого, вызывает отвращение. Я больше ничего не знаю.
– Значит, долга не существует? – жестко спросил Спейдвил.
– Он кажется мне плащом, под которым мы разделяем удовольствие других людей.
Тайдомин потянула Спейдвила за руку.
– Маскалл предал тебя, как и многих других. Пойдем.
Спейдвил не шелохнулся.
– Ты быстро изменился, Маскалл.
Не ответив ему, Маскалл повернулся к Кэтису:
– Почему люди продолжают жить в этом мягком, постыдном мире, когда могут убить себя?
– Дети Суртура дышат болью. Чем еще ты хотел бы дышать?
– Дети Суртура? Разве Суртур не есть Формирующий?
– Это величайшая ложь, шедевр Формирующего.
– Отвечай, Маскалл! – потребовал Спейдвил. – Ты отрекаешься от праведного поступка?
– Оставь меня в покое. Уходи! Я не думаю о тебе и твоих идеях. Я не желаю тебе зла.
Быстро стемнело. Вновь воцарилось долгое молчание.
Кэтис отшвырнул кремень и подобрал свой посох.
– Женщина должна вернуться домой, – сказал он.
– Ее заманили сюда, и она пришла не по доброй воле. Ты вероотступник, Спейдвил, и должен умереть!
– Это не в его власти, – тихо произнесла Тайдомин. – Ты позволишь истине быть втоптанной в грязь, Спейдвил?
– К ее гибели приведет не моя смерть, а мои попытки избежать смерти. Кэтис, я принимаю твой приговор.
Тайдомин улыбнулась.
– Что до меня, я слишком устала, чтобы идти дальше, а потому умру вместе с ним.
– Докажи свою искренность, – велел Кэтис Маскаллу. – Убей этого человека и его любовницу, согласно законам Хатора.
– Я не могу этого сделать. Я путешествовал с ними в мире.
– Ты отверг долг, но теперь ты должен его исполнить, – произнес Спейдвил, спокойно поглаживая бороду. – Какой бы закон ты ни принял, ты обязан ему подчиняться, не глядя вправо или влево. Твой закон приказывает забить нас камнями. А скоро стемнеет.
– Неужели тебе даже на это не хватит мужества? – воскликнула Тайдомин.
Маскалл неуклюже сдвинулся с места.
– Будь свидетелем, Кэтис, что меня принудили это сделать.
– Хатор глядит на тебя с одобрением, – ответил Кэтис.
Маскалл направился к груде камней на берегу пруда. Оглядевшись, выбрал два больших куска скалы, самых тяжелых, что мог унести, и, спотыкаясь, вернулся назад.
Он уронил камни на землю и стоял, пытаясь отдышаться. Когда к нему вернулся голос, произнес:
– У меня сердце не лежит к этому поступку. Неужели нет другого варианта? Переночуй здесь, Спейдвил, а утром возвращайся туда, откуда пришел. Никто не причинит тебе вреда.
Ироничную улыбку Спейдвила скрыла темнота.
– Ты предлагаешь мне размышлять еще один год, а потом вернуться в Сэнт с другими истинами? Не теряй времени, Маскалл, и выбери для меня камень потяжелее, ведь я крепче Тайдомин.
Маскалл поднял один из камней и сделал четыре широких шага. Спейдвил стоял перед ним, выпрямившись, и спокойно ждал.
Огромный камень рассек воздух, словно тень, и врезался Спейдвилу в лицо, сокрушив его черты и сломав шею. Спейдвил умер мгновенно.
Тайдомин отвернулась от рухнувшего человека.
– Поторопись, Маскалл, не заставляй его ждать меня.
Тяжело дыша, Маскалл поднял второй камень. Тайдомин встала перед телом Спейдвила, серьезная и равнодушная.
Камень ударил ее между грудью и подбородком, и она упала. Маскалл подошел к ней, опустился на колени и обнял ее. В его объятиях она испустила последний вздох.
Маскалл положил ее на землю и, тяжело опершись на руки, вгляделся в мертвое лицо. Переход от героического, одухотворенного выражения к похабной, ухмыляющейся маске Кристалмена произошел мгновенно, однако он его увидел.
Поднявшись в темноте, Маскалл притянул к себе Кэтиса.
– Это истинное подобие Формирующего?
– Это Формирующий, лишенный иллюзии.
– Откуда взялся этот ужасный мир?
Кэтис не ответил.
– Кто такой Суртур?
– Ты приблизишься к нему завтра. Но не здесь.
– На моем пути слишком много крови, – сказал Маскалл. – Ничего хорошего из этого не выйдет.
– Не бойся перемен и разрушения. Бойся смеха и радости.
Маскалл задумался.
– Скажи мне, Кэтис, если бы я решил последовать за Спейдвилом, ты бы действительно принял его веру?
– Он был человеком великой души, – ответил Кэтис. – Я понимаю, что гордость наших людей есть не что иное, как очередной росток удовольствия. Завтра я тоже покину Сэнт, дабы обдумать все это.
Маскалл содрогнулся.
– В таком случае эти две смерти были не необходимостью, а преступлением!
– Он сыграл свою роль, а женщина подточила бы его идеи своей мягкой любовью и преданностью. Не жалей ни о чем, странник, но немедленно уходи из этой страны.
– Сегодня? Куда я пойду?
– В Уомбфлэш, где ты встретишь прозорливейшие из умов. Я провожу тебя.
Он взял Маскалла под руку, и они зашагали в ночь. Около мили они шли по краю пропасти. Пронизывающий ветер швырял песок им в лицо. Сквозь прорехи в облаках ярко светили далекие звезды. Маскалл не нашел знакомых созвездий. Он задумался, видно ли отсюда земное солнце и если да, то где оно.
Они подошли к вершине грубой лестницы, которая вела по скале вниз. Лестница напоминала ту, по которой Маскалл поднялся сюда, только спускалась в лес Уомбфлэш.
– Это твой путь, – сказал Кэтис. – Дальше я не пойду.
Маскалл удержал его.
– Ответь лишь на один вопрос, прежде чем мы расстанемся. Почему удовольствие кажется нам таким постыдным?
– Потому что, испытывая удовольствие, мы забываем свой дом.
– Которым является…
– Маспел, – ответил Кэтис.
Он высвободил руку, развернулся и ушел во тьму.
Спотыкаясь, Маскалл спустился по лестнице. Он устал, но испытывал презрение к своей боли. Из уцелевшего проба начала сочиться некая субстанция. Бесконечно долго Маскалл перебирался от ступени к ступени. По мере приближения к дну пропасти шорох и вздохи деревьев стали громче, воздух был теплым и неподвижным.
Наконец он достиг земли. Попытался продолжить путь, но постоянно спотыкался о корни и врезался в древесные стволы. После нескольких таких столкновений Маскалл решил остановиться на ночлег. Он соорудил подушку из сухих листьев, рухнул на нее и почти мгновенно провалился в глубокий, тяжелый сон без сновидений.

Глава 13
Лес Уомбфлэш

Маскалл проснулся. Наступил третий его день на Тормансе. Руки и ноги болели. Он лежал на боку, тупо разглядывая местность. Лес напоминал ночь, тот ее период, когда вот-вот забрезжит серый рассвет, и можно лишь предположить, а не увидеть, что за предметы тебя окружают. Два или три удивительных тенистых силуэта, широких, как дома, высились в сумерках. Маскалл не догадывался, что это деревья, пока не повернулся на спину и не посмотрел вверх. Над головой, так высоко, что он не мог даже оценить расстояние, блестели в лучах солнца на фоне крошечного клочка синего неба их вершины.
Облака тумана, струившиеся по земле, затрудняли обзор. В своем безмолвном движении они напоминали призраков, плывших среди деревьев. Листья под Маскаллом промокли, тяжелые капли время от времени падали ему на голову.
Он лежал, пытаясь восстановить в памяти события предыдущего дня. Его мозг был вялым и сбитым с толку. Случилось нечто ужасное, но он долго не мог вспомнить, что именно. Потом внезапно перед его глазами возникла та кошмарная заключительная сцена на закатном плато Сэнт: изуродованное, окровавленное лицо Спейдвила, предсмертные вздохи Тайдомин… Он содрогнулся и ощутил тошноту.
Странная мораль, толкнувшая его на эти жестокие убийства, за ночь испарилась, и теперь он осознал, что натворил! Весь предыдущий день он словно был под властью череды сильных чар. Сперва его поработила Оушейкс, потом Тайдомин, потом Спейдвил и, наконец, Кэтис. Они принудили его к убийству и жестокости; он же ничего не подозревал и воображал, будто является свободным, просвещенным странником. Зачем было это жуткое путешествие – и продолжится ли оно таким же образом?..
Тишина, царившая в лесу, была столь глубока, что он слышал только пульсацию крови в собственных артериях. Приложив руку к лицу, Маскалл обнаружил, что уцелевший проб исчез и теперь у него три глаза. Третий глаз располагался на лбу, на месте прежнего сорба. О его назначении Маскалл не догадывался. Он сохранил третью руку, но она утратила силу.
Он долго ломал голову, тщетно пытаясь вспомнить название, которое напоследок произнес Кэтис.
Маскалл поднялся, намереваясь продолжить путешествие. Ему было нечем умыться и нечего готовить. Лес был огромен. Маскаллу показалось, что обхват ближайшего дерева составляет не меньше сотни футов. Другие смутно проступающие стволы выглядели такими же большими. Но необъятность пейзажу придавали огромные расстояния между деревьями. Это был гигантский, сверхъестественный зал в жизни после смерти. Нижние ветви располагались в пятидесяти ярдах над землей, если не выше. Подроста не было; землю устилала только влажная палая листва. Маскалл огляделся, пытаясь определить направление, однако скал Сэнта, с которых он спустился, не было видно; все стороны казались одинаковыми, и он понятия не имел, какую выбрать. Он испугался и забормотал себе под нос. Запрокинув голову, уставился вверх, пытаясь установить стороны света по углу солнечных лучей, но это оказалось невозможно.
Пока Маскалл стоял в тревоге и нерешительности, он услышал барабанный бой. Ритмичные удары доносились издалека. Невидимый барабанщик словно маршировал по лесу, удаляясь от Маскалла.
– Суртур! – прошептал Маскалл – и удивился тому, что произнес это имя. Он не думал об этом загадочном существе, и между ним и барабанной дробью не было явной связи.
Он погрузился в размышления – а звуки тем временем удалялись. Маскалл машинально пошел за ними. У барабанного боя имелась одна особенность: несмотря на свою странность и таинственность, он не внушал благоговения, а, напротив, напоминал о неком месте и некой жизни, которые Маскалл отлично знал. На фоне этих звуков все его другие ощущения вновь показались фальшивыми.
Звуки были прерывистыми. Могли длиться минуту или пять, затем умолкали на четверть часа. Маскалл старался следовать за ними. Он шагал среди огромных деревьев, пытаясь обнаружить источник звука, но расстояние до него словно не менялось. Лес пошел вниз. Уклон был слабым – около одного фута на каждые десять, – но в некоторых местах становился намного круче, после чего вновь следовали длинные почти ровные участки. Встречались болота, где Маскаллу приходилось шлепать по воде. Не имело значения, насколько он промокнет, – лишь бы увидеть человека с барабаном. Мили оставались позади, а он так и не приблизился к цели.
Лесной сумрак угнетал Маскалла. Он ощущал себя подавленным, усталым и грубым. Он уже некоторое время не слышал барабана и почти решил оставить преследование.
Обогнув гигантский, похожий на колонну древесный ствол, он едва не врезался в человека, стоявшего с другой стороны. Тот одной рукой опирался о ствол, будто отдыхая. Другая его рука лежала на посохе. Маскалл остановился и уставился на незнакомца.
Мужчина был почти голым, могучего телосложения, на голову выше Маскалла. Его лицо и тело слабо фосфоресцировали. Три бледно-зеленых глаза сияли, словно лампы. Его кожа была лишена волос, но волосы на голове были собраны в толстые черные косы, как у женщины. Лицо мужчины было абсолютно спокойным, однако под этим внешним спокойствием будто крылась ужасная безмолвная энергия.
– Это ты бил в барабан? – спросил Маскалл.
Мужчина покачал головой.
– Как твое имя?
Он ответил странным, сдавленным, искаженным голосом. Насколько понял Маскалл, мужчину звали Дримсинтер.
– Что это за барабанная дробь?
– Суртур, – ответил Дримсинтер.
– Следует ли мне идти за ним?
– Для чего?
– Быть может, он этого желает. Он привел меня сюда с Земли.
Дримсинтер схватил его, наклонился и вгляделся ему в лицо.
– Не тебя, а Найтспора.
Маскалл впервые со своего прибытия на планету услышал это имя. Он так удивился, что не смог сформулировать новых вопросов.
– Съешь это, – сказал Дримсинтер. – А потом мы вместе пустимся вслед за звуком.
Он подобрал что-то с земли и вручил Маскаллу. Тот не мог разглядеть предмет, но на ощупь это был твердый круглый орех размером с кулак.
– Я не могу его расколоть.
Дримсинтер зажал орех между ладонями и разломил на куски. Маскалл съел немного сочной мякоти, неприятной на вкус.
– Тогда что же я делаю на Тормансе? – спросил он.
– Ты пришел похитить огонь Маспела, придать людским жизням более глубокий смысл, не задумываясь, сможет ли твоя душа вынести этот жар.
Маскалл с трудом разбирал сдавленные слова.
– Маспел… Это слово я пытался вспомнить с самого пробуждения.
Внезапно Дримсинтер повернул голову, словно прислушиваясь к чему-то, и жестом велел Маскаллу соблюдать тишину.
– Это барабанный бой?
– Тише! Они идут.
Он смотрел вверх по склону. Послышалась уже знакомая барабанная дробь, на этот раз сопровождаемая топотом марширующих ног.
Маскалл увидел трех человек, которые маршировали среди деревьев, выстроившись в цепочку на расстоянии не более ярда друг от друга. Они приближались, быстро шагая вниз и не глядя ни вправо, ни влево. Одежды на них не было. Их тела светились бледным сверхъестественным светом – призрачно-зеленоватым – на фоне темного леса. Когда они поравнялись с Маскаллом, оказавшись на расстоянии двадцати футов от него, он понял, кто это. Первым человеком был он сам. Вторым – Крэг. Третьим – Найтспор. Их лица были мрачными и сосредоточенными.
Источника барабанной дроби не было видно. Казалось, звук исходит из некой точки перед ними. Маскалл и Дримсинтер стронулись с места, чтобы не отстать от быстро маршировавших ходоков. В это мгновение послышалась тихая, слабая музыка.
Она звучала в такт ударам барабана, но, в отличие от них, исходила не из какой-то определенной части леса. Она напоминала субъективную музыку во сне, которая сопровождает спящего повсюду, словно естественная атмосфера, и придает его переживаниям эмоциональность. Казалось, ее играл таинственный оркестр; она была тревожащей, печальной и трагичной. Маскалл маршировал и слушал – и пока он слушал, музыка становилась громче и неистовей. Однако барабанный пульс пронизывал все другие звуки, подобно тихому ритму реальности.
Его душевное волнение усилилось. Он не знал, часы прошли или минуты. Призрачная процессия продолжала шагать немного впереди, параллельно ему самому и Дримсинтеру. Музыка яростно пульсировала. Крэг поднял руку и продемонстрировал длинный, смертоносный на вид нож. Прыгнув вперед, он занес оружие над спиной призрачного Маскалла и дважды ударил его, на второй раз оставив нож в ране. Маскалл вскинул руки и упал замертво. Крэг метнулся в лес и скрылся. Найтспор продолжил маршировать один, суровый и равнодушный.
Музыка поднялась до крещендо. Весь огромный сумеречный лес ревел звуком. Аккорды неслись со всех сторон, сверху, с земли под ногами. Музыка была такой страстной, что Маскаллу показалось, будто душа покидает телесную оболочку.
Он по-прежнему следовал за Найтспором. Странное свечение появилось впереди. Это был не свет дня, а сияние, подобного которому Маскалл прежде не видел и даже не представлял возможным. Найтспор шел прямо к нему. Маскалл чувствовал, что его грудь вот-вот взорвется. Свет становился ярче. Жуткие музыкальные гармонии сменяли друг друга, подобно волнам яростного, магического океана… Тело Маскалла не смогло вынести такого потрясения, и внезапно он рухнул в обмороке, напоминавшем смерть.

Глава 14
Поулкраб

Утро медленно миновало. Маскалл задергался, открыл глаза и, моргая, сел. В лесу царил безмолвный сумрак. Странный свет погас, музыка стихла, Дримсинтер исчез. Маскалл ощупал бороду, покрытую кровью Тайдомин, и погрузился в глубокую задумчивость.
– По словам Панаве и Кэтиса, в этом лесу живут мудрецы. Возможно, Дримсинтер был одним из них. А то видение, что меня посетило, было проявлением его мудрости. Оно выглядело почти ответом на мой вопрос… Нужно было спрашивать не о себе, а о Суртуре. Тогда ответ был бы иным. Я мог бы что-то узнать… мог бы увидеть его.
Некоторое время Маскалл провел в безмолвной апатии.
– Но я бы не смог вынести то ужасное сияние, – продолжил он. – Оно рвало мое тело в клочья. И он меня предупредил. А значит, Суртур действительно существует и мое путешествие что-то значит. Но почему я здесь и что могу сделать? Кто такой Суртур? Где его искать?
Что-то дикое мелькнуло в его глазах.
– Что имел в виду Дримсинтер, когда сказал: «Не тебя, а Найтспора»? Неужели я второстепенный персонаж и он важен, а я – нет? Где находится Найтспор и чем он занят? Следует ли мне подчиниться ему? Неужели я сам ничего не могу создать?
Маскалл сел, вытянув ноги.
– Я должен смириться с тем, что это странное путешествие, во время которого должны произойти самые странные вещи. Нет смысла строить планы, ведь я ничего не могу просчитать даже на два шага вперед, я ничего не знаю. Но одно очевидно: лишь величайшая смелость поможет мне пройти этот путь, и я должен пожертвовать всем ради нее. Следовательно, если Суртур вновь явит себя, я встречусь с ним, даже если это будет означать смерть.
По черным, тихим лесным нефам вновь разнесся барабанный бой. Звук был очень далеким и едва различимым и напоминал последнее ворчание грома после сильной грозы. Маскалл слушал, не вставая с земли. Барабанная дробь стихла и больше не повторилась.
Маскалл со странной улыбкой произнес:
– Спасибо, Суртур! Я принимаю твой знак.
Собравшись подняться, он обнаружил, что сморщенная кожа на месте третьей руки неприятно хлопает при каждом движении. Ногтями он проделал в ней отверстия как можно ближе к грудной клетке, а затем аккуратно оторвал кожу, рассудив, что в этом мире стремительного роста и деградации культя быстро рассосется. Затем он встал и вгляделся во мрак.
Лес в этом месте довольно круто шел под уклон, и, не раздумывая, он зашагал вниз, уверенный, что куда-нибудь да придет. Стоило ему пуститься в путь, как настроение у него стало мрачным и угрюмым – он был потрясен, утомлен и грязен, его терзал голод; более того, он понял, что дорога предстоит неблизкая. Пусть так. Он решил не останавливаться, пока не оставит позади этот гнетущий лес.
Одно за другим он оглядывал темные, похожие на дома деревья, обходил их и двигался дальше. Высоко над головой по-прежнему виднелся крошечный кусочек сияющего неба; других указаний на время суток у него не было. Много влажных, скользких миль он мрачно брел вниз по склону, иногда через болота. Когда наконец сумерки начали светлеть, он решил, что открытое пространство уже близко. Лес стал более осязаемым и серым, и теперь Маскалл лучше понимал его величие. Древесные стволы напоминали круглые башни, а расстояния между ними были настолько большими, что все вместе они походили на естественные амфитеатры. Маскалл не мог различить цвет коры. Все, что он видел, поражало, но его восхищение было сварливо-неохотным. Разница в освещении в лесу за его спиной и в лесу впереди стала такой заметной, что он больше не сомневался: финал близок.
Впереди было по-настоящему светло; оглянувшись, Маскалл обнаружил, что отбрасывает тень. Стволы приобрели красноватый оттенок. Он ускорил шаг. Минуты шли, яркое пятно впереди стало четким и живым, с голубоватым оттенком. Маскаллу также показалось, что он слышит звук прибоя.
Участок леса, к которому он приближался, расцвел красками. Стволы деревьев были глубокого, темно-красного цвета; их листья высоко над головой имели оттенок алфайер; цвет сухих листьев под ногами Маскалл определить не мог. В то же время он обнаружил предназначение третьего глаза. Тот добавлял зрению третий угол, и каждый объект казался более выпуклым. Мир был не таким плоским – более реалистичным и значимым. Окружающий пейзаж притягивал Маскалла; он словно утратил самомнение, стал свободным и вдумчивым.
Сквозь последние деревья он увидел свет дня. Менее полумили отделяло его от границы леса, и, спеша выяснить, что лежит за ней, он побежал. Звук прибоя усилился. Столь странное шипение могла производить только вода, но это было не похоже на море. Почти сразу перед Маскаллом открылись безбрежные просторы танцующих волн – очевидно, Тонущее море. Он вновь перешел на быстрый шаг, внимательно оглядываясь. Ему в лицо ударил ветер – горячий, свежий и сладкий.
Выйдя на опушку леса, за которой без какого-либо перепада высоты начинался широкий песчаный берег, Маскалл прислонился спиной к огромному дереву и, не шевелясь, принялся изучать открывшуюся перед ним картину. Пески тянулись на запад и восток прямой полосой, прерываемой лишь нескольким ручьями. Песок был ярко-оранжевым, но местами попадались фиолетовые участки. Лес будто стоял на страже на протяжении всего побережья. Все оставшееся пространство занимали море и небо – Маскалл никогда не видел столько воды. Полукруг горизонта был таким широким, что можно было представить, будто находишься в плоском мире, обзор в котором ограничен исключительно остротой зрения. Море не было похоже ни на одно море на Земле. Оно напоминало огромный жидкий опал. На глубоком, великолепном изумрудно-зеленом теле повсюду мелькали красные, желтые и синие всполохи. Движение волн было удивительным. Водяные пики медленно росли, пока не достигали в высоту десяти или двадцати футов, после чего внезапно оседали вниз и в стороны, распространяя далеко вокруг серию концентрических колец. Стремительные течения, похожие на реки, неслись от суши; они были темнее и без водяных пиков. Там, где море встречалось с берегом, волны обрушивались на песок с почти зловещей быстротой, издавая странный шипящий, плюющийся звук, который и слышал Маскалл. Зеленые языки без пены втягивались обратно.
На расстоянии двадцати миль, насколько мог судить Маскалл, прямо напротив него, выступал из моря невысокий остров, черный, лишенный определенной формы. Это был остров Суэйлоуна. Маскалла заинтересовал не столько сам остров, сколько синий закат, пылавший за ним. Элппейн зашел, однако все небо на севере было погружено в минорную тональность его послесвечения. Бранчспелл в зените сиял ослепительным белым светом, день был безоблачным и невероятно жарким, но там, где зашло синее солнце, над миром словно лежала мрачная тень. Маскалл чувствовал, что расщепляется, будто два разных химических процесса одновременно воздействовали на клетки его тела. Поскольку даже послесвечение Элппейна производило на него такой эффект, Маскалл подумал, что вряд ли сможет увидеть само солнце и выжить. Однако он еще мог подвергнуться неким изменениям, которые сделали бы это возможным.
Море притягивало его. Он решил искупаться и сразу пошел на берег. Стоило ему покинуть тень лесных деревьев, как ослепительные солнечные лучи обрушились на него с такой силой, что он испытал дурноту, и у него закружилась голова. Маскалл быстро потрусил по песку. Оранжевые участки оказались раскалены настолько, что на них можно было готовить пищу, но фиолетовые напоминали само пламя. Маскалл в неведении наступил на такой участок и тут же с воплем подпрыгнул.
Море было чувственно теплым. Вода не держала вес Маскалла, и он решил попробовать плавание. Сперва он избавился от одежды, тщательно выстирал ее водой с песком и разложил на солнце сушиться. Потом отскреб свое тело и вымыл голову и бороду. После этого долго шагал от берега, пока вода не достигла его груди, а затем поплыл, стараясь избегать волн. Это оказалось совсем непросто. Плотность воды везде была разной. В некоторых местах он мог плыть, в других тонул, в третьих всплывал на поверхность. По внешним признакам нельзя было понять, что за вода ждет впереди. Затея оказалась крайне опасной.
Он вышел на берег, чувствуя себя очищенным и бодрым. Некоторое время бродил по пескам, подсыхая на жарком солнце и осматриваясь. Он был голым чужаком в огромном незнакомом, таинственном мире, и куда бы ни поворачивался, отовсюду на него смотрели неведомые, грозные силы. Огромный белый, иссушающий Бранчспелл; чудовищный, меняющий тело Элппейн; прекрасное, смертоносное, предательское море; загадочный темный остров Суэйлоуна; сокрушающий дух лес, из которого он только что выбрался, – что мог противопоставить всем этим могуществам, окружавшим его со всех сторон, Маскалл, слабый, неискушенный путник с крошечной планетки на другом краю вселенной, дабы его не стерли в пыль?.. Тут он улыбнулся самому себе.
– Я провел здесь два дня – и все еще жив. На моей стороне удача – и ее достаточно, чтобы уравновесить Вселенную. Но что есть удача – слово или вещь?
Когда он надевал высохшую шкуру, ответ пришел к нему, и Маскалл стал серьезен.
– Суртур привел меня сюда, и Суртур следит за мной. Вот моя «удача»… Но что есть Суртур в этом мире? Как может он защитить меня от слепых и неуправляемых сил природы? Или он сильнее природы?..
Маскалл был голоден – но еще больше ему не хватало людей, которым он мог бы задать все эти вопросы. Он спросил себя, куда ему идти. Пути было всего два, вдоль берега: на запад или на восток. Ближайший ручей рассекал пески в миле к востоку. Маскалл зашагал к нему.
Стена леса была грозной, невероятно высокой и столь точно обращенной к морю, словно ее создали при помощи инструментов. Маскалл шел в тени деревьев, но смотрел не на них, а на море – эта картина была приятней. Ручей оказался широким, с плоскими берегами. Это была не река, а рукав моря, чьи спокойные темно-зеленые воды, изгибаясь, скрывались в лесу. Деревья по берегам нависали над водой, полностью затеняя ее.
Он дошел до изгиба, за которым открылся очередной короткий участок рукава. На узком берегу сидел человек, опустив ноги в воду. Он был одет в грубую, жесткую шкуру, не прикрывавшую руки и ноги. Человек был приземистым, коренастым и крепким, с короткими ногами и мощными длинными руками, которые оканчивались огромными ладонями. Он был немолод, его простое, плоское, красновато-коричневое лицо было покрыто морщинами и ничего не выражало. Ни на лице, ни на голове не было волос, кожа была грубой и жесткой. Мужчина выглядел крестьянином или рыбаком; в его чертах не было ни следа мысли о других людях либо утонченности восприятия. У него было три разноцветных глаза: нефритовый, голубой и алфайеровый.
Перед ним покачивался на воде привязанный к берегу незамысловатый плот из неуклюже скрепленных древесных ветвей.
– Ты тоже мудрец из леса Уомбфлэш? – спросил его Маскалл.
Подняв глаза, человек ответил сердитым, хриплым голосом:
– Я рыбак. Я ничего не знаю о мудрости.
– Как тебя зовут?
– Поулкраб. А тебя?
– Маскалл. Если ты рыбак, у тебя должна быть рыба. Я умираю от голода.
Поулкраб хмыкнул и помедлил, прежде чем ответить:
– Рыбы достаточно. Мой обед готовится в песках. Несложно поймать еще для тебя.
Маскаллу этот ответ понравился.
– Но сколько это займет времени? – спросил он.
Мужчина потер ладони друг о друга, издав пронзительный, скрежещущий звук. Затем вытащил ноги из воды и вскарабкался на берег. Минуту спустя забавное маленькое существо подползло к его ногам, любовно задрав морду и глядя вверх, словно собака. Оно было около двух футов в длину и немного напоминало небольшого тюленя, но имело шесть ног, оканчивавшихся мощными когтями.
– Эрг, лови рыбу! – хрипло приказал Поулкраб.
Создание тут же шлепнулось с берега в воду, грациозно выплыло на середину, нырнуло и надолго скрылось под поверхностью.
– Несложная рыбалка, – заметил Маскалл. – Но зачем нужен плот?
– Чтобы выходить в море. Лучшая рыба – в море. Эта съедобна.
– Этот эрг выглядит крайне разумным существом.
Поулкраб снова хмыкнул.
– Я обучил около сотни таких. Большеголовые лучше учатся, но медленней плавают. Узкоголовые плавают как угри, но научить их невозможно. Теперь я их скрещиваю. Этот из приплода.
– Ты живешь здесь один?
– Нет, у меня есть жена и три сына. Жена где-то спит, а где парни, знает один Формирующий.
Маскалл почувствовал себя очень уютно в компании этого незамысловатого человека.
– Этот плот – настоящее безумие, – сказал он, разглядывая сооружение. – Если ты заплываешь на нем далеко, значит, ты храбрее меня.
– Я плавал на нем в Мэттерплей, – ответил Поулкраб.
Эрг вынырнул и поплыл к берегу, на этот раз неуклюже, словно волоча под водой тяжелую ношу. Когда он выбрался к ногам хозяина, мужчины увидели, что в когтях каждой лапы он сжимал по рыбине – всего шесть штук. Поулкраб забрал у него улов. Отрезав головы и хвосты камнем с острой кромкой, подобранным с земли, он кинул их эргу, и тот мгновенно проглотил награду.
Поулкраб поманил Маскалла за собой и понес рыбу на берег, тем же путем, каким пришел Маскалл. Когда они достигли песка, Поулкраб выпотрошил рыбу, выкопал в фиолетовом песке неглубокую ямку и, положив туда тушки, снова засыпал ее. Затем откопал собственный обед. Ноздри Маскалла затрепетали от аппетитного запаха, однако его трапеза еще не была готова.
Держа рыбу в руках, Поулкраб повернулся, чтобы уйти, и сказал:
– Эти мои, а не твои. Когда твои будут готовы, можешь вернуться и присоединиться ко мне, если захочешь компании.
– Через сколько это будет?
– Минут через двадцать, – бросил рыбак через плечо.
Маскалл укрылся в тени деревьев и стал ждать. Когда прошел примерно означенный промежуток времени, он откопал свой обед и попутно обжег пальцы, хотя песок был раскаленным только на поверхности, а потом вернулся к Поулкрабу.
В теплом, неподвижном воздухе, в приятной тени бухты они молча жевали, переводя взгляд с пищи на ленивую воду и обратно. Маскалл чувствовал, как с каждым глотком к нему возвращаются силы. Он закончил прежде Поулкраба, который трапезничал, как человек, не следящий за временем. Доев, Поулкраб встал.
– Пойдем попьем, – сказал он хриплым голосом.
Маскалл вопросительно посмотрел на него.
Рыбак отошел недалеко в лес и зашагал прямиком к одному из деревьев. На удобной высоте в стволе была проделана дыра, в ней торчала пробка. Поулкраб вытащил пробку, прижался ртом к отверстию и долго сосал, будто дитя – материнскую грудь. Наблюдая за ним, Маскалл подумал, что глаза рыбака заблестели ярче.
Когда пришла его очередь пить, он обнаружил, что древесный сок по вкусу напоминает кокосовое молоко, но опьяняющее. Однако это был новый вид опьянения, возбуждавший не эмоции, а интеллект – причем определенным образом. Мысли и образы не стали свободней и развязней, но, напротив, принялись трудиться что есть сил, пока не достигли полной красоты прозрения, вспыхнувшего в сознании и угасшего. Затем весь процесс повторился. Однако не было ни единого мгновения, когда Маскалл не сохранял бы полное спокойствие и не повелевал бы своими чувствами. Когда оба выпили дважды, Поулкраб вставил на место пробку, и они вернулись на берег.
– Уже Блодсомбр? – спросил Маскалл, удовлетворенно вытягиваясь на земле.
Поулкраб вновь уселся прямо, свесив ноги в воду.
– Самое начало, – хрипло ответил он.
– Тогда мне следует остаться здесь, пока он не кончится… Поговорим?
– Можем, – равнодушно ответил рыбак.
Маскалл посмотрел на него сквозь полуприкрытые веки, гадая, тот ли он, кем кажется. В глазах Поулкраба вроде бы сиял свет мудрости.
– Ты много путешествовал, Поулкраб?
– Не в том смысле, в котором ты понимаешь путешествия.
– Ты говорил, что был в Мэттерплее. Что это за страна?
– Не знаю. Я плавал туда за кремнями.
– А какие страны лежат за ним?
– Дальше к северу – Трел. Говорят, это земля тайн… Я не знаю.
– Тайн?
– Так я слышал… А еще дальше к северу – Личсторм.
– Далеко мы забрались.
– Там есть горы, и в целом это место должно быть очень опасным, особенно для полнокровного человека вроде тебя. Будь осторожен.
– Это преждевременно, Поулкраб. Откуда тебе знать, что я туда пойду?
– Раз ты пришел с юга, надо полагать, ты пойдешь на север.
– Что ж, верно, – согласился Маскалл, внимательно глядя на рыбака. – Но откуда ты знаешь, что я пришел с юга?
– Может, и нет, но тебя окружает аура Ифдоун.
– Что за аура?
– Трагическая, – ответил Поулкраб. Он ни разу не взглянул на Маскалла, его немигающие глаза не отрывались от некой точки на воде.
– Что лежит за Личстормом? – минуту спустя спросил Маскалл.
– Бэри, где светят два солнца, а не одно, но больше я ничего про него не знаю… А за ним – океан.
– А что на той стороне океана?
– Это тебе придется выяснить самому, потому что я сомневаюсь, что кто-то когда-либо пересек его и вернулся.
Маскалл некоторое время молчал.
– Почему твои люди такие нелюбопытные? Похоже, я один путешествую из интереса.
– Кого ты имеешь в виду под «моими людьми»?
– Конечно, ты ведь не знаешь, что я не с твоей планеты. Я пришел из другого мира, Поулкраб.
– Зачем?
– Я прилетел с Крэгом и Найтспором, чтобы следовать за Суртуром. Должно быть, в момент приземления я потерял сознание, а когда пришел в себя, была ночь и мои спутники исчезли. С тех пор я путешествую наугад.
Поулкраб почесал нос.
– Ты еще не нашел Суртура?
– Я часто слышал его барабанную дробь. Сегодня утром в лесу я подобрался к нему совсем близко. А два дня назад, на равнине Льюжн, мне было видение – существо в человеческом обличье, которое назвалось Суртуром.
– Ну, может, это и был Суртур.
– Нет, это невозможно, – задумчиво возразил Маскалл. – Это был Кристалмен. И дело не в моих подозрениях – я это знаю.
– Откуда?
– Оттуда, что это мир Кристалмена, а мир Суртура совсем другой.
– Тогда это странно, – ответил Поулкраб.
– Когда я вышел из того леса, – продолжил Маскалл, обращаясь наполовину к самому себе, – со мной произошла перемена, и теперь я смотрю на вещи иначе. Все предметы здесь кажутся настолько более плотными и настоящими, чем в других местах, что я не могу допустить ни тени сомнения в их существовании. Они не только выглядят настоящими – они и есть настоящие, готов поставить на кон свою жизнь… Но в то же время они и ложные.
– Как сон?
– Нет, совсем не как сон, и это-то я и хочу объяснить. Твой мир – а может, и мой, если на то пошло, – вовсе не похож на сон, или на иллюзию, или на нечто подобное. Я знаю, что в этот момент он действительно существует, именно такой, какой мы видим, ты и я. И все же он ложен. Ложен вот в каком смысле, Поулкраб. Рядом с ним существует другой мир, и тот другой мир является истинным, в то время как этот насквозь лжив и обманчив. И потому мне кажется, что реальность и ложь по сути своей означают одно и то же.
– Допустим, этот другой мир существует, – сипло сказал Поулкраб. – Но показалось ли то видение тебе одновременно реальным и ложным?
– Очень реальным, но не ложным, тогда, когда я не понимал всего этого. Однако именно потому, что оно было реальным, это не мог быть Суртур, который не связан с реальностью.
– А разве барабанная дробь не казалась тебе реальной?
– Мне пришлось слышать ее ушами, а потому она показалась мне реальной. Однако в действительности она была чем-то иным и определенно исходила от Суртура. Если я услышал ее неправильно, в том моя вина, а не его.
Поулкраб заворчал.
– Если Суртур предпочитает обращаться к тебе подобным образом, значит, он пытается что-то сказать.
– Что еще я могу думать? Но, Поулкраб, как ты считаешь, зовет ли он меня в жизнь после смерти?
Старик встревоженно поежился.
– Я рыбак, – сказал он пару минут спустя. – Я живу убийством, как и все прочие. Такая жизнь кажется мне неправильной. Может, любая жизнь неправильна, а мир Суртура – вовсе не жизнь, а нечто иное.
– Да, но приведет ли смерть меня туда, чем бы он ни был?
– Спрашивай мертвых, а не живых, – ответил Поулкраб.
– В лесу я слышал музыку, – продолжил Маскалл, – и видел свет, который не мог принадлежать этому миру. Они были слишком мощными для моих чувств, и я, должно быть, надолго потерял сознание. Кроме того, там было видение, в котором меня убили, а Найтспор продолжил идти к свету в одиночку.
Поулкраб хмыкнул.
– Тебе есть над чем поразмыслить.
Последовала короткая пауза, которую нарушил Маскалл:
– Мое чувство неправильности этой жизни настолько сильно, что я могу покончить с собой.
Рыбак не ответил и не пошевелился.
Маскалл улегся на живот и, подперев голову руками, посмотрел на Поулкраба.
– Что ты думаешь, Поулкраб? Может ли человек, пребывая в своем теле, взглянуть на тот другой мир поближе, чем удалось мне?
– Я человек невежественный, а потому не могу сказать, странник. Быть может, есть много других вроде тебя, которые тоже хотели бы знать.
– Где? Я бы с удовольствием с ними встретился.
– Ты считаешь, что создан из одного теста, а все прочее человечество – из другого?
– Я не столь самонадеян. Быть может, все люди тянутся к Маспелу, но большинство этого не осознают.
– Не в ту сторону, – сказал Поулкраб.
Маскалл одарил его странным взглядом.
– Как это?
– Это не моя мудрость, у меня ее нет, – ответил Поулкраб, – но я только что вспомнил, что мне однажды сказал Брудвиол, когда я был молод, а он стар. Он сказал, что Кристалмен пытается превратить все вещи в одну и что куда бы ни маршировали его формы, пытаясь сбежать от него, они вновь и вновь оказываются лицом к лицу с Кристалменом и превращаются в новые кристаллы. Но этот марш форм (который мы называем «разветвлением») происходит от подсознательного стремления найти Суртура, только направлен не в ту сторону. Ведь мир Суртура лежит не по эту сторону от того мира, где началась жизнь, а по ту сторону. И чтобы попасть туда, мы должны вновь пройти через тот мир. Однако сделать это можно, лишь отрекшись от нашей личной жизни и полностью отдавшись миру Кристалмена. И это только первая часть путешествия, хотя многие добрые люди думали, будто на этом оно и заканчивается… Насколько я помню, так говорил Брудвиол, но я тогда был молодым и невежественным, а потому мог забыть слова, которые лучше бы объяснили, что он имел в виду.
Внимательно слушавший Маскалл продолжал размышлять.
– Это ясно, – сказал он. – Но что он имел в виду под тем, чтобы отдаться миру Кристалмена? Если он ложен, значит, мы тоже должны стать ложными?
– Я не спросил у него, и ты сам можешь ответить на этот вопрос не хуже меня.
– Очевидно, он имел в виду, что каждый из нас и так живет в ложном, личном мирке – мирке грез, аппетитов и искаженного восприятия. Приняв большой мир, мы точно не утратим истину и реальность.
Поулкраб вытащил ноги из воды, поднялся, зевнул и потянулся.
– Я рассказал тебе все, что знаю, – угрюмо произнес он. – А теперь дай мне поспать.
Маскалл продолжал смотреть на него, не отвечая. Старик неловко опустился на землю и приготовился ко сну.
Пока он устраивался поудобней, позади, со стороны леса, раздались шаги. Обернувшись, Маскалл увидел женщину, которая шла к ним. Он сразу предположил, что это жена Поулкраба, и сел, однако рыбак не пошевелился. Женщина подошла и остановилась перед ними, глядя на них с высоты своего немалого роста.
Ее одеяние было таким же, как у мужа, только больше прикрывало конечности. Она была молодой, высокой, стройной и потрясающе прямой. Кожу покрывал легкий загар, и женщина выглядела сильной, но совсем не похожей на крестьянку. Вся ее фигура дышала изяществом. Лицо было слишком энергичным для женщины, и она не была красивой. Три огромных глаза вспыхивали и сияли. Роскошная копна мягких светлых волос была забрана наверх и заколота, но так небрежно, что часть прядей падала на спину.
Когда она заговорила, ее голос оказался слабым, однако полным света и тени; казалось, в нем постоянно сквозила страстность.
– Прошу прощения за то, что подслушала ваш разговор, – сказала она, обращаясь к Маскаллу. – Я отдыхала за деревом и все слышала.
Маскалл медленно поднялся.
– Ты жена Поулкраба?
– Она моя жена, – ответил Поулкраб, – и ее зовут Глимейл. Сядь обратно, странник, и ты, жена, тоже садись, раз уж пришла.
Оба подчинились.
– Я все слышала, – повторила Глимейл. – Но не услышала, куда ты направишься, когда покинешь нас, Маскалл.
– Мне это известно не больше, чем вам.
– Тогда слушай. Есть лишь одно место, куда тебе следует отправиться, и это остров Суэйлоуна. Я сама отвезу тебя туда до заката.
– Что я там найду?
– Он может отправиться туда, жена, – хрипло вмешался старик, – но я не позволю тебе плыть с ним. Я сам отвезу его.
– Нет, ты всегда мне мешаешь, – взволнованно возразила Глимейл. – На этот раз я поеду. Когда Тиргелд сияет в ночи, а я сижу здесь на берегу и слушаю музыку Эртрида, едва доносящуюся через пролив, мне больно, я не могу этого вынести… Я давно решила отправиться на остров и узнать, что это за музыка. Если она плохая и убьет меня, так тому и быть.
– Зачем мне этот человек и его музыка, Глимейл? – спросил Маскалл.
– Думаю, музыка ответит на все твои вопросы лучше, чем это сделал Поулкраб, – и, возможно, неожиданным для тебя образом.
– Что за музыка может преодолеть столько миль над морем?
– Нам говорили, эта музыка странная. Не приятная, а болезненная. А человек, способный играть на инструменте Эртрида, сможет создавать удивительнейшие формы, которые будут не фантомами, а реальностью.
– Может, и так, – проворчал Поулкраб. – Но я бывал на острове днем – и что я там обнаружил? Человеческие кости, свежие и древние. Они принадлежали жертвам Эртрида. И ты, жена, туда не поедешь.
– Но прозвучит ли сегодня ночью та музыка? – спросил Маскалл.
– Да, – ответила Глимейл, пристально глядя на него. – Когда взойдет Тиргелд, наша луна.
– Если Эртрид своей игрой губит людей, сдается мне, пришла пора погибнуть ему самому. В любом случае я хотел бы сам услышать эту музыку. Но что до твоего общества, Глимейл, женщины на Тормансе умирают слишком легко. Я только что смыл с себя кровь другой женщины.
Глимейл рассмеялась, но ничего не сказала.
– Теперь поспи, – посоветовал Поулкраб. – Когда придет время, я сам тебя переправлю.
Он снова лег и закрыл глаза. Маскалл последовал его примеру, однако Глимейл осталась сидеть, поджав ноги.
– Что это была за женщина, Маскалл? – наконец спросила она.
Он не ответил, прикинувшись спящим.

Глава 15
Остров Суэйлоуна

Когда он проснулся, день померк, и Маскалл предположил, что близится вечер. Поулкраб и его жена уже встали, и еще одна порция приготовленной рыбы ждала Маскалла.
– Вы решили, кто поедет со мной? – спросил Маскалл, прежде чем сесть.
– Я поеду, – сказала Глимейл.
– Ты согласен, Поулкраб?
Рыбак издал тихое горловое рычание и жестом велел им сесть. Прожевал пищу, прежде чем ответить:
– Что-то сильное притягивает ее, и мне ее не удержать. Не думаю, что увижу тебя снова, жена, но парни уже почти взрослые и могут сами о себе позаботиться.
– Не впадай в уныние, – сурово ответила Глимейл. Она не стала есть. – Я вернусь и заглажу свою вину перед тобой. Это всего на одну ночь.
Маскалл недоуменно переводил взгляд с одного на другого.
– Давайте я поеду один. Мне будет жаль, если что-то случится.
Глимейл покачала головой.
– Не смотри на это как на женский каприз, – сказала она. – Даже если бы ты не пришел сюда, я бы в скором времени услышала эту музыку. Я ее жажду.
– А ты не испытываешь ничего подобного, Поулкраб?
– Нет. Женщины – благородные, чувствительные создания, и некоторые соблазны природы слишком изысканны для мужчин. Возьми ее с собой, раз уж она так решила. Может, она права. Может, музыка Эртрида ответит на твои вопросы. И на ее.
– Что ты хочешь спросить, Глимейл?
Та загадочно улыбнулась.
– Вопрос, ответить на который может только музыка, нельзя сформулировать словами.
– Если ты не вернешься к утру, я буду знать, что ты мертва, – сообщил ее муж.
Они закончили есть в напряженной тишине. Поулкраб вытер губы и достал из подобия кармана морскую раковину.
– Ты попрощаешься с мальчиками? Позвать их?
Глимейл на мгновение задумалась.
– Да… Да, я должна их повидать.
Поулкраб поднес раковину к губам и дунул; громкий скорбный звук разнесся в воздухе.
Несколько минут спустя послышались торопливые шаги, и из леса вышли мальчики. Маскалл с интересом разглядывал первых детей, которых увидел на Тормансе. Старший нес младшего на спине, а средний трусил за ними. Младшего опустили на землю, и все трое выстроились полукругом перед Маскаллом, уставившись на него широко распахнутыми глазами. Поулкраб невозмутимо наблюдал, но Глимейл отвернулась с гордо вскинутой головой и непонятным выражением на лице.
По оценке Маскалла, детям было девять, семь и пять лет, соответственно, но он измерял время земным способом. Старший мальчик был высоким и худым, но крепким. Как и его братья, он не носил одежды, и его кожа с головы до ног была алфайеровой. Мускулы его лица выдавали смелый, бунтарский характер, а глаза пылали зеленым огнем. Средний обещал стать широкоплечим здоровяком. Его глаза казались слишком серьезными и проницательными для ребенка.
– Из этого, – сказал Поулкраб, ущипнув сына за ухо, – может вырасти второй Брудвиол.
– Кто это? – спросил мальчик, наклонив голову вперед в ожидании ответа.
– Большой, удивительно мудрый старик. Он стал мудрым, решив никогда не задавать вопросов, а самостоятельно выяснять ответы.
– Если бы я не задал этот вопрос, не узнал бы про него.
– Это не имело бы значения, – сказал отец.
Младший ребенок был бледнее своих братьев и более худым. Его лицо казалось спокойным и бесстрастным, но каждые несколько минут, без видимой причины, морщилось и становилось встревоженным. В такие мгновения рыжевато-золотые глаза мальчика словно наполнялись тайнами, вряд ли свойственными его возрасту.
– Он для меня загадка, – сообщил Поулкраб. – У него душа как живица, и он ничем не интересуется. Возможно, он станет самым примечательным из всего выводка.
Маскалл обхватил мальчика одной рукой и поднял к своему лицу. Вгляделся в ребенка и опустил на землю. Выражение мальчика не изменилось.
– Что скажешь? – спросил рыбак.
– Слова вертятся на кончике моего языка, но все время ускользают. Позволь мне еще попить, и тогда я их поймаю.
– Так иди и пей.
Маскалл направился к дереву, выпил и вернулся.
– В грядущие эпохи, – медленно произнес он, – этот мальчик станет величественным и ужасным преданием. Пророком или даже божеством. Присматривай за ним хорошенько.
Старший сын презрительно поморщился.
– Я не хочу быть таким. Я хочу стать как этот здоровяк. – И он ткнул пальцем в Маскалла.
Маскалл рассмеялся, и его белые зубы сверкнули в бороде.
– Спасибо за похвалу, о великий воин! – сказал он.
– Он большой и крепкий, – продолжил мальчик, – и умеет постоять за себя. Ты можешь поднять меня одной рукой, как этого ребенка?
Маскалл повиновался.
– Вот что значит быть мужчиной! – воскликнул мальчик.
– Хватит! – нетерпеливо бросил Поулкраб. – Я позвал вас, парни, чтобы вы попрощались с матерью. Она уходит с этим человеком. И может не вернуться, но наверняка мы не знаем.
Лицо среднего мальчика внезапно вспыхнуло.
– Она идет по своей воле? – спросил он.
– Да, – ответил его отец.
– Значит, она плохая. – Он произнес эти слова с такой силой и выражением, что они прозвучали, будто удар хлыста.
Старик отвесил ему две оплеухи.
– Так-то ты говоришь о своей матери?
На лице мальчика застыло упрямое выражение, но он промолчал.
Тут впервые подал голос младший ребенок:
– Моя мать не вернется, но умрет, танцуя.
Поулкраб с женой переглянулись.
– Куда ты идешь, мама? – спросил старший.
Глимейл наклонилась и поцеловала его.
– На Остров.
– Если ты не вернешься к завтрашнему утру, я отправлюсь за тобой.
Маскалл тревожился все сильнее.
– Похоже, это путешествие для мужчин, – сказал он. – Думаю, тебе лучше остаться, Глимейл.
– Я приняла решение, – ответила она.
Он растерянно погладил бороду.
– Нам уже пора в путь?
– До заката четыре часа, и они нам понадобятся.
Маскалл вздохнул.
– Я пойду к устью и буду ждать тебя и плот. Ты, наверное, захочешь попрощаться, Глимейл. – Он пожал руку Поулкрабу. – Прощай, рыбак!
– Хорошо же ты отплатил мне за мои ответы, – проворчал старик. – Но это не твоя вина, и в мире Формирующего случаются худшие вещи.
Старший мальчик подошел к Маскаллу и хмуро посмотрел на него.
– Прощай, большой человек! – сказал он. – Но хорошенько охраняй мою мать, так хорошо, как только сможешь, иначе я найду тебя и убью.
Маскалл медленно шел по берегу ручья, пока не добрался до излучины. Вновь увидел восхитительный свет солнца и сверкающее, блистательное море, и вся печаль покинула его. Он вышел на опушку и, покинув лесную тень, прошел по песку и уселся на солнце. Сияние Элппейна давно погасло. Маскалл упивался жарким, бодрящим ветром, слушал шипение волн и глядел за разноцветное море с его волнами и течениями на остров Суэйлоуна.
– Что за музыка может увести жену и мать от самых дорогих ей людей? – размышлял он. – Это кажется святотатством. Поведает ли она мне то, что я хочу знать? Сумеет ли?
Чуть погодя он уловил движение за спиной и, повернув голову, увидел плот, который плыл по ручью в открытое море. Поулкраб стоял, выпрямившись, и толкал плот грубым шестом. Он миновал Маскалла, не удостоив того взглядом или приветствием, и направился в море.
Пока Маскалл дивился столь странному поведению, на берегу залива появились Глимейл и мальчики. Старший держал мать за руку и беседовал с ней. Двое младших шли позади. Глимейл была спокойна и улыбчива, но казалась рассеянной.
– Что твой муж делает с плотом? – спросил Маскалл.
– Выводит его на нужное место. Мы дойдем туда вброд, – ответила она низким голосом.
– Но как мы доберемся до острова без весел и парусов?
– Видишь течение, что идет от суши? Поулкраб приближается к нему. Оно принесет нас прямо к цели.
– Но как ты вернешься?
– Способ есть. Но мы не будем думать об этом сегодня.
– Почему я не могу поехать с вами? – спросил старший мальчик.
– Потому что плот не выдержит троих. Маскалл весит немало.
– Это не важно, – сказал мальчик. – Я знаю, где взять дерево для другого плота. Как только вы уплывете, я примусь за работу.
К этому времени Поулкраб вывел свое хлипкое суденышко на желаемую позицию в нескольких ярдах от течения, которое в том месте резко сворачивало к востоку. Рыбак крикнул что-то жене и Маскаллу. Глимейл судорожно поцеловала детей и немного утратила самообладание. Старший мальчик прикусил губу до крови, в его глазах блестели слезы, однако младшие дети смотрели широко раскрытыми глазами и не проявляли никаких эмоций.
Глимейл двинулась в море, и Маскалл последовал за ней. Вода сперва доходила им до лодыжек, затем до колен, но когда дошла до пояса, плот был уже рядом. Поулкраб спустился в воду и помог жене подняться. Оказавшись на плоту, она склонилась и поцеловала мужа. Они ничего не сказали друг другу. Маскалл вскарабкался на переднюю часть плота. Глимейл уселась спереди, скрестив ноги, и взяла шест.
Поулкраб подтолкнул их к течению, и пока они не оказались в его власти, Глимейл работала шестом. Затем плот стремительно поплыл прочь от суши, плавно покачиваясь.
Мальчики махали с берега. Глимейл помахала в ответ, но Маскалл решительно повернулся спиной к земле и устремил взгляд вперед. Поулкраб брел по воде обратно к берегу.
Большую часть часа Маскалл не шевелился. Слышался только плеск странных волн и напоминавшее журчание ручья бульканье течения, которое плавно рассекало неспокойное, бурное море. С их надежного пути чудесные окружающие опасности казались волнующим приключением. Воздух был свежим и чистым, жар склонившегося к западу Бранчспелла наконец стал выносимым. Буйство морских красок давным-давно изгнало печаль и тревогу из сердца Маскалла. Однако он испытывал такую неприязнь к женщине, столь эгоистично бросившей тех, кто должен был быть ей дорог, что не мог заставить себя начать беседу.
Но когда за приблизившимся силуэтом темного острова он заметил длинную цепь дальних высоких гор, лососево-розовых в лучах вечернего солнца, ему пришлось нарушить молчание, чтобы спросить, что это.
– Личсторм, – ответила Глимейл.
Маскалл не стал расспрашивать о нем, но когда он повернулся к женщине, чтобы задать свой вопрос, его взгляд упал на быстро удалявшийся лес Уомбфлэш и задержался там. Они преодолели около восьми миль, и теперь Маскалл мог лучше оценить колоссальную высоту деревьев. Над ними, очень далеко, он увидел Сэнт и подумал, хотя и засомневался, что может различить Дисскаурн.
– Теперь, когда мы одни в незнакомом месте, – произнесла Глимейл, отворачиваясь и глядя в воду, – скажи, что ты думаешь о Поулкрабе.
Маскалл помедлил, прежде чем ответить.
– Он напомнил мне гору, скрытую облаками. Ты видишь нижние отроги и думаешь, что это все. Но потом, высоко над облаками, внезапно замечаешь новую часть горы – и это еще не вершина.
– Ты хорошо читаешь характеры и обладаешь великолепной проницательностью, – тихо заметила Глимейл. – Теперь скажи, кто я.
– Вместо человеческого сердца у тебя неистовая арфа, и это все, что я о тебе знаю.
– Что ты говорил моему мужу о двух мирах?
– Ты слышала.
– Да, слышала. И я тоже знаю о двух мирах. Мои муж и мальчики реальны для меня, и я нежно их люблю. Но для меня, как и для тебя, Маскалл, существует другой мир, рядом с которым мой реальный мир кажется фальшивым и вульгарным.
– Быть может, мы ищем одно и то же. Но правильно ли потакать своей природе в ущерб другим людям?
– Нет, неправильно. Неправильно и подло. Но в том другом мире эти слова лишены смысла.
Последовало молчание.
– Обсуждать подобные темы бесполезно, – сказал Маскалл. – Выбирать теперь не нам, и мы должны идти туда, куда нас ведет. Я бы предпочел поговорить о том, что ждет нас на острове.
– Я ничего не знаю. Знаю только, что там мы найдем Эртрида.
– Кто такой Эртрид и почему этот остров называется островом Суэйлоуна?
– Говорят, Эртрид явился из Трела, но больше мне о нем ничего не известно. Что до Суэйлоуна, если хочешь, я расскажу тебе его легенду.
– Если пожелаешь, – ответил Маскалл.
– В стародавнюю эпоху, – начала Глимейл, – когда моря были горячими, и облака висели низко над землей, и жизнь была полна превращений, Суэйлоун пришел на этот остров, куда прежде не ступала нога человека, и начал играть свою музыку – первую музыку на Тормансе. По ночам, когда светила луна, люди собирались на том берегу позади нас и слушали слабые сладкие мелодии, плывшие над морем. Однажды ночью Формирующий (которого ты зовешь Кристалменом) проходил здесь вместе с Крэгом. Они услышали музыку, и Формирующий сказал: «Доводилось ли тебе слышать звуки прекрасней? Это мой мир и моя музыка». В ответ Крэг топнул ногой и рассмеялся: «Ты должен справиться лучше, чтобы заслужить мое восхищение. Давай переплывем туда и поглядим на этого неумеху за работой». Формирующий согласился, и они отправились на остров. Суэйлоун не мог их видеть. Формирующий встал позади него и вдохнул ему в душу мысли, так, что его музыка стала в десять раз прекрасней, и люди, слушавшие на берегу, потеряли разум от нездорового наслаждения. «Найдется ли мелодия красивей?» – спросил Формирующий. Крэг ухмыльнулся и сказал: «Ты настоящий неженка. Дай-ка я попробую». Он встал позади Суэйлоуна и принялся швырять тому в голову кошмарные диссонансы. Инструмент Суэйлоуна так растрескался, что с тех пор уже никогда не играл как надо. Теперь Суэйлоун мог играть только искаженную музыку, однако она притягивала людей сильнее прежнего. Многие отправились на остров при его жизни, чтобы послушать удивительные мелодии, но никто не смог их вынести; все погибли. После смерти Суэйлоуна другой музыкант занял его место, и так свет передавался от факела к факелу, пока не пришла очередь Эртрида.
– Интересная легенда, – заметил Маскалл. – Но кто такой Крэг?
– Говорят, когда родился мир, вместе с ним родился Крэг – дух из крупиц Маспела, для которых Формирующий не придумал форму. С тех пор все в мире пошло наперекосяк, потому что Крэг повсюду следует по пятам за Формирующим и портит все, что тот делает. К любви добавляет смерть, к сексу – стыд, к разуму – безумие, к добродетели – жестокость, к прекрасной внешности – кровожадное нутро. Таковы деяния Крэга, и потому любовники в этом мире зовут его демоном. Они не понимают, Маскалл, что без него мир утратит свою красоту.
– Крэг и красота! – воскликнул Маскалл с циничной усмешкой.
– Именно так. Та самая красота, на поиски которой мы сейчас плывем. Красота, ради которой я оставила мужа, детей и счастье… Ты думал, красота приятна?
– Разумеется.
– Приятная красота – пресное творение Формирующего. Чтобы увидеть красоту в ее ужасной безупречности, нужно сорвать с нее приятность.
– Хочешь сказать, я ищу красоту, Глимейл? У меня и в мыслях такого не было.
Она не ответила. Подождав несколько минут, Маскалл вновь повернулся к ней спиной. Больше они не разговаривали до самого острова.
К тому времени как они приблизились к его берегам, воздух стал холодным и влажным. Бранчспелл почти касался моря. Длина острова составляла три или четыре мили. Сначала тянулись широкие пески, затем низкие темные скалы, а за ними набухли пустынные непримечательные холмы, полностью лишенные растительности. Течение поднесло их на расстояние ста ярдов от берега; там оно делало резкий поворот и огибало остров.
Глимейл спрыгнула с плота и поплыла к берегу. Маскалл последовал ее примеру, и покинутый плот быстро унесло течением. Вскоре они достигли мелководья и остаток пути преодолели вброд. Когда они добрались до суши, солнце окончательно зашло.
Глимейл направилась прямо к холмам, и Маскалл, кинув взгляд на приземистый темный силуэт леса Уомбфлэш, зашагал за ней. Скалы остались позади; дальше подъем был пологим и легким, а по плодородной сухой коричневой земле было приятно идти.
Чуть в стороне, слева, сияло что-то белое.
– Тебе необязательно туда идти, – сказала Глимейл. – Это может быть только один из скелетов, о которых говорил Поулкраб. Гляди, вон еще один!
– Теперь все ясно, – с улыбкой заметил Маскалл.
– Нет ничего смешного в том, чтобы умереть за красоту, – ответила Глимейл, нахмурив брови.
И, увидев по пути множество рассыпанных человеческих костей, от ослепительно-белых до грязно-желтых, словно открытое кладбище среди холмов, Маскалл согласился с ней и стал серьезным.
Было еще светло, когда они достигли высшей точки и смогли увидеть, что лежит по ту сторону. Море к северу от острова ничем не отличалось от того, что они пересекли, но его живые огни быстро меркли.
– Это Мэттерплей, – сказала женщина, показав пальцем на невысокую сушу на горизонте, до которой, казалось, было еще дальше, чем до Уомбфлэша.
– Интересно, как сюда перебрался Дигранг, – задумчиво произнес Маскалл.
Неподалеку в низине, окруженной приземистыми холмами, они увидели маленькое круглое озеро не более полумили в диаметре. Закатное небо отражалось в его водах.
– Должно быть, это Айронтик, – сказала Глимейл.
– Что это такое?
– Насколько я слышала, инструмент, на котором играет Эртрид.
– Мы близки к цели, – заметил Маскалл. – Давай пойдем туда и посмотрим.
Приблизившись, они увидели человека, отдыхавшего на дальнем берегу. Казалось, он спал.
– Кто это, если не Эртрид? – спросил Маскалл. – Давай переправимся на тот берег, если вода нас удержит. Это сбережет нам время.
Он первым сбежал по склону, спускавшемуся к озеру. Глимейл последовала за ним более чинно, не отводя глаз от лежащего человека, словно завороженная. Достигнув края воды, Маскалл попробовал ее ногой, чтобы проверить, выдержит ли она его вес. Что-то необычное в ее облике заставило его усомниться. Вода была спокойной и темной, как великолепное зеркало из жидкого металла. Обнаружив, что она держит его и что ничего не случилось, Маскалл поставил на поверхность озера вторую ногу. В то же мгновение его тело пронзил сильнейший разряд, напоминавший электрический, и Маскалла швырнуло обратно на берег.
Он поднялся, стряхнул грязь и зашагал вдоль берега. Глимейл присоединилась к нему, и они обошли половину озера вместе. Когда они приблизились к человеку, Маскалл толкнул его ногой. Тот проснулся и, моргая, посмотрел на них.
Его лицо было бледным, слабым и пустым, с неприятным выражением. На подбородке и голове росли жидкие черные волосы. На лбу вместо третьего глаза был идеально круглый орган с причудливыми извилинами, напоминавшими ухо. От человека исходил неприятный запах. На вид он едва достиг среднего возраста.
– Просыпайся, приятель, – резко бросил Маскалл, – и скажи нам, ты ли Эртрид.
– Сколько времени? – спросил в ответ мужчина? – Скоро ли взойдет луна?
Не проявив интереса к ответу, он сел и, отвернувшись, принялся загребать ладонью землю и вяло поедать.
– Как ты можешь есть эту грязь? – с отвращением спросил Маскалл.
– Не сердись, Маскалл, – сказала Глимейл, положив ладонь ему на руку и покраснев. – Это Эртрид, человек, который нам поможет.
– Он должен это подтвердить.
– Я Эртрид, – произнес мужчина слабым, приглушенным голосом, который внезапно показался Маскаллу властным. – Чего вам нужно? Лучше уходите, да поскорее. Когда взойдет Тиргелд, будет поздно.
– Можешь не объяснять, – воскликнул Маскалл. – Нам известна твоя слава, и мы пришли, чтобы услышать твою музыку. Но что это за орган у тебя на лбу?
Эртрид пристально посмотрел на него, и улыбнулся, и посмотрел снова.
– Это для ритма, который превращает шум в музыку. Не спорьте и уходите. Мне не доставляет удовольствия заселять остров трупами. Они отравляют воздух, а больше ни на что не годны.
Темнота быстро опускалась на землю.
– Ты весьма болтлив, – холодно произнес Маскалл. – Но после того как мы послушаем твою игру, возможно, я сам сыграю что-нибудь.
– Ты? Значит, ты музыкант? Ты хоть знаешь, что такое музыка?
Огонек заплясал в глазах Глимейл.
– Маскалл считает, что музыка живет в инструменте, – сказала она своим глубоким голосом. – Но на самом деле она в душе Мастера.
– Верно, – согласился Эртрид, – однако это не все. Я расскажу вам, что это такое. В Треле, где я родился и вырос, нас учат тайне Троицы в природе. Мир, что лежит перед нами, имеет три направления. Длина – это линия, отделяющая то, что есть, от того, чего нет. Ширина – это поверхность, показывающая, каким образом один объект того, что есть, сосуществует с другим объектом. Глубина – это путь, ведущий из того, что есть, к нашему собственному телу. Схоже обстоит дело и с музыкой. Звук – это существование, без которого ничто невозможно. Симметрия и Числа – это способ сосуществования звуков, одного с другим. Эмоция – это движение нашей души к прекрасному создаваемому миру. Творя музыку, люди привыкли создавать прекрасные мелодии ради удовольствия, которое они приносят. Таким образом, их музыкальный мир построен на удовольствии; его симметрия равномерна и очаровательна, эмоция – сладка и приятна… Но моя музыка построена на болезненных мелодиях, а потому ее симметрия безумна, и увидеть ее трудно; ее эмоция горька и ужасна.
– Если бы я не ожидал, что она будет необычной, я бы сюда не пришел, – ответил Маскалл. – И все же объясни, почему суровые мелодии не могут обладать простой симметрией формы? И почему они непременно должны вызывать более глубокие эмоции у нас, слушателей?
– Удовольствия могут гармонировать. Страдания должны сталкиваться, и в законе их столкновений лежит симметрия. Эмоции следуют за музыкой, которая груба и серьезна.
– Ты можешь называть это музыкой, – задумчиво произнес Маскалл, – но по мне, это больше похоже на реальную жизнь.
– Если бы планы Формирующего осуществились, жизнь была бы похожа на другую разновидность музыки. Тот, кто ищет, может увидеть следы этого намерения в мире природы. Но так получилось, что реальная жизнь напоминает мою музыку, и моя музыка истинна.
– Мы увидим живые формы?
– Все зависит от моего настроения, – ответил Эртрид. – Но когда я закончу, ты сыграешь свою мелодию и создашь те формы, какие пожелаешь, – если, конечно, мелодия не покинет твое большое тело.
– Потрясения, которые ты готовишь, могут убить нас, – произнесла Глимейл тихим, напряженным голосом. – Но мы умрем, видя красоту.
Эртрид гордо посмотрел на нее.
– Ни ты, ни любой другой человек не в состоянии вынести мысли, которые я вкладываю в свою музыку. Однако будь по-твоему. Только женщина могла назвать это «красотой». Но если это красота, что такое уродство?
– Это я могу тебе сказать, Мастер, – ответила Глимейл с улыбкой. – Уродство – это старая, постылая жизнь, тогда как твоя каждую ночь заново рождается из утробы природы.
Эртрид молча посмотрел на нее.
– Тиргелд восходит, – наконец сказал он. – И теперь вы увидите, пусть и ненадолго.
Как только он произнес эти слова, полная луна выглянула из-за холмов на темном восточном горизонте. Они в тишине смотрели, и вскоре она полностью взошла. Она была больше земной луны и казалась ближе. Ее темные участки выделялись так же отчетливо, но почему-то не производили впечатления мертвого мира. Бранчспелл озарял ее полностью, Элппейн – лишь частично. Широкий полумесяц, отражавший лучи Бранчспелла, сиял белизной; но часть, освещенная двумя солнцами, источала зеленоватое свечение, по интенсивности почти равнявшееся солнечному, однако холодное и безрадостное. Глядя на этот смешанный свет, Маскалл испытал то же ощущение раздвоения, что всегда вызывало у него послесвечение Элппейна, но сейчас ощущение это было не физическим, а чувственным. Луна казалась не романтичной, а тревожащей и таинственной.
Эртрид поднялся и минуту стоял молча. В ярком лунном свете его лицо словно изменилось. Утратило развязное, слабое, недовольное выражение и преисполнилось коварного величия. Он несколько раз задумчиво хлопнул в ладоши и прошелся взад-вперед. Маскалл и Глимейл стояли рядом и смотрели на него.
Затем он сел на берегу озера и, склонившись набок, положил правую руку ладонью на землю, одновременно вытянув правую ногу так, чтобы ступня касалась воды.
Глядя на Эртрида и на озеро, Маскалл почувствовал укол прямо в сердце, словно его пронзили шпагой. С трудом удержавшись на ногах, он увидел столб воды, который вырос на озере и теперь оседал. В следующее мгновение его сбил с ног жестокий удар в рот, нанесенный невидимой рукой. Он поднялся и увидел второй водяной столб. Тут же ужасная боль запульсировала в его мозгу, словно там выросла злокачественная опухоль. В агонии он споткнулся и вновь упал – на этот раз на руку, которую ранил Крэг. Все прежние страдания померкли на фоне этого, почти оглушившего Маскалла. Оно продлилось лишь секунду, после чего пришло внезапное облегчение, и он обнаружил, что дикая музыка Эртрида утратила свою власть над ним.
Тот по-прежнему лежал вытянувшись. Множество водяных столбов стремительно вырастало на озере, вся поверхность которого пришла в движение. Но Глимейл не стояла больше рядом с Маскаллом. Она лежала на земле и не шевелилась. Ее поза была ужасной, и Маскалл предположил, что она мертва. Подойдя к ней, он убедился, что так и есть. Он не знал, с каким сердцем она скончалась, поскольку на ее лице застыла вульгарная ухмылка Кристалмена. Вся трагедия не заняла и пяти минут.
Маскалл двинулся к Эртриду и силой оторвал его от игры.
– Ты сдержал слово, музыкант, – сказал он. – Глимейл мертва.
Эртрид попытался сосредоточиться.
– Я ее предупреждал, – ответил он, садясь. – Разве я не умолял ее уйти? Но она умерла очень легко. Не дождалась красоты, о которой говорила. Не услышала ни страсти, ни даже ритма. Как и ты.
Маскалл смерил его негодующим взглядом, но промолчал.
– Тебе не следовало меня прерывать, – продолжил Эртрид. – Когда я играю, больше ничто не имеет значения. Я мог потерять нить моих идей. К счастью, я ничего не забываю. Начну заново.
– Если музыка должна продолжиться в присутствии мертвых, следующим буду играть я.
Эртрид быстро поднял глаза.
– Это невозможно.
– Так должно быть, – решительно произнес Маскалл. – Я предпочитаю играть, а не слушать. Кроме того, в твоем распоряжении все ночи, а в моем – только сегодняшняя.
Эртрид сжал и разжал кулак и побледнел.
– Своим безрассудством ты можешь убить нас обоих. Айронтик принадлежит мне, и пока ты не научишься играть, только сломаешь инструмент.
– Что ж, значит, сломаю. Но я намерен попробовать.
Музыкант вскочил и встал лицом к Маскаллу.
– Ты собираешься отнять его у меня силой?
– Успокойся! Я предоставлю тебе тот же выбор, что ты предоставил нам. Я дам тебе время уйти.
– И чем мне это поможет, если ты испортишь мое озеро? Ты не понимаешь, что творишь.
– Уходи или оставайся! – сказал Маскалл. – Даю тебе время, пока вода не успокоится. Потом я начну играть.
Эртрид несколько раз сглотнул. Посмотрел на озеро, затем снова на Маскалла.
– Клянешься?
– Тебе лучше знать, сколько времени это займет. Но до того момента ты в безопасности.
Эртрид кинул на него злобный взгляд, мгновение помедлил, затем пошел прочь и начал взбираться на ближайший холм. На полпути нерешительно оглянулся, словно желая увидеть, что происходит. Минуту спустя он скрылся за гребнем холма, направляясь к берегу, который выходил к Мэттерплею.
Позже, когда вода вновь стала гладкой, Маскалл уселся возле нее, скопировав позу Эртрида. Он не знал ни как начать играть, ни что из этого выйдет. Но бесстрашные идеи теснились в его мозгу, и он желал создавать физические формы – а более всего одну форму, Суртура.
Прежде чем опустить ногу в воду, он немного поразмыслил.
– Что в обычной музыке является мотивами, в этой является формами, – сказал он. – Композитор не ищет мотив, соединяя отдельные ноты; весь мотив вспыхивает в его сознании в момент озарения. Так же должно быть и с формами. Когда я начну играть, если я хоть чего-нибудь стою, цельные идеи перейдут из моего подсознания в это озеро, потом отразятся в измерениях реальности, и я впервые увижу их. Так тому и быть.
Стоило его ноге коснуться воды, и он почувствовал, как мысли утекают прочь. Он не знал, что это были за мысли, но сам акт их исхода вызывал чувство радостной власти, сопровождавшееся любопытством, чем они окажутся. Все больше столбов вырастало на озере, однако он не испытывал боли. Его мысли, которые, как он знал, и были музыкой, покидали его не ровным, непрерывным потоком, а стремительными, дикими порывами, перемежавшимися периодами покоя. Во время таких порывов вся поверхность озера вскипала водяными столбами.
Он понял, что исходившие из него идеи возникали не в разуме, а в бездонных глубинах воли. Он не мог решать, каков будет их характер, но мог выталкивать их либо задерживать усилием воли.
Поначалу вокруг ничего не менялось. Затем луна потускнела, и новое странное сияние озарило пейзаж. Оно разгоралось столь неуловимо, что Маскалл не сразу узнал в нем свет Маспела, который видел в лесу Уомбфлэш. Он не мог назвать его цвет или дать ему имя, но сияние это наполнило Маскалла суровым, священным благоговением. Он призвал ресурсы своей могучей воли. Водяные столбы стали густыми, как лес, многие из них достигали в высоту двадцати футов. Тиргелд казался тусклым и бледным; сияние нарастало, но от него не было теней. Поднялся ветер, однако там, где сидел Маскалл, царил штиль. Вскоре послышались завывания и свист, как во время бури. Маскалл не видел форм и удвоил усилия.
Теперь его идеи лились в озеро столь бурным потоком, что всю душу Маскалла охватили возбуждение и желание бросить вызов. Но он по-прежнему не знал природы этих идей. Взметнулся огромный столб воды, в ту же секунду холмы начали трескаться и ломаться. Огромные массы земли были вырваны из их недр, и в следующий период затишья Маскалл увидел, что ландшафт изменился. Однако таинственный свет продолжал нарастать. Луна полностью исчезла. Рев невидимой бури был ужасным, но Маскалл отважно продолжал играть, пытаясь излить идеи, которые обретут форму. Склоны холмов прочертили расщелины. Вода, летевшая с вершин колонн, затопила землю; однако рядом с ним было сухо.
Сияние стало невыносимым. Оно было повсюду, но Маскаллу казалось, будто одна его четверть ярче других. Он подумал, что свет сосредотачивается, готовясь обрести плотную форму. Маскалл напрягся…
Сразу после этого дно озера провалилось, воды рухнули вниз, и инструмент сломался.
Свет Маспела погас. Вновь засияла луна, но Маскалл ее не видел. После того неземного сияния он словно оказался в полной темноте. Завывавший ветер стих; воцарилась мертвая тишина. Мысли Маскалла перестали течь в озеро, и его нога больше не касалась воды, а висела в воздухе.
Он был слишком потрясен внезапностью перемены, чтобы думать или чувствовать. Пока он лежал, ошеломленный, оглушительный взрыв прогремел в открывшихся под озером глубинах. Вода встретилась с огнем. Маскалла подкинуло в воздух на много ярдов, после чего с силой швырнуло на землю. Он лишился сознания…
Очнувшись, он увидел все. Тиргелд ослепительно сиял. Маскалл лежал на краю бывшего озера, превратившегося в кратер, дна которого он разглядеть не мог. Окружавшие озеро холмы были разорваны в клочья, словно после интенсивного артиллерийского обстрела. Несколько грозовых туч плавало в воздухе на небольшой высоте, из них постоянно били разветвленные молнии, сопровождаемые тревожными, странными раскатами грома.
Маскалл поднялся на ноги и осмотрел себя. Не найдя повреждений, он первым делом изучил кратер, а потом с трудом побрел к северному берегу.
Он поднялся на гребень над озером, за которым на протяжении двух миль местность полого снижалась к морю. Везде, где он проходил, виднелись следы его грубой работы. Пейзаж испещряли обрывы, траншеи, каналы и кратеры. Маскалл добрался до гряды невысоких скал, выходивших на пляж, и увидел, что ее в некоторых местах разрушили оползни. Он вышел на песок и остановился, глядя на залитое лунным светом бурное море, гадая, как ему выбраться с этого злосчастного острова.
Потом, совсем близко, он увидел тело Эртрида. Музыкант лежал на спине, обе ноги были жестоко оторваны, и Маскалл нигде их не видел. Зубы Эртрида впились в плоть правого предплечья: перед смертью его охватила немыслимая физическая агония. Кожа в лунном свете зеленовато блестела, но ее покрывали более темные пятна, которые были ранами. Песок вокруг него напитался кровью.
Маскалл в отчаянии оставил труп и долго шагал по сладковато пахнувшему берегу. Затем, опустившись на камень, он принялся ждать рассвета.

Глава 16
Лихаллфэ

В полночь, когда Тиргелд был на юге, озаряя все ярко как днем, и тень Маскалла протянулась прямиком к морю, он увидел огромное дерево, которое проплывало поблизости. Оно возвышалось над водой на тридцать футов, живое и прямое, а его корни, должно быть, были очень глубокими и широкими. Оно дрейфовало вдоль берега по бурным волнам. Несколько минут Маскалл безразлично наблюдал за ним. Потом ему пришло в голову, что следует изучить природу этого дерева. Не задумываясь об опасности, он тут же подплыл к нему, ухватился за нижнюю ветвь и влез на дерево.
Оглядевшись, он увидел, что ствол был толстым до самой вершины и оканчивался наростом, немного напоминавшим человеческую голову. Маскалл пробрался к этому наросту сквозь множество ветвей, покрытых жесткими, скользкими морскими листьями наподобие водорослей. Оказавшись у вершины, он обнаружил, что это действительно была в некоем роде голова: ее опоясывали мембраны, похожие на рудиментарные глаза, что свидетельствовало о каком-то низшем разуме.
Тут, на некотором расстоянии от берега, дерево коснулось дна и принялось тяжело подпрыгивать. Чтобы не упасть, Маскалл вытянул руку и случайно закрыл несколько мембран. Дерево отошло от суши, словно усилием воли. Когда оно выровнялось, Маскалл убрал руку, и они вновь поплыли к берегу. Немного поразмыслив, он начал экспериментировать с напоминавшими глаза мембранами. Как он и предположил, их возбуждал свет луны: дерево перемещалось по направлению к этому свету.
Дерзкая улыбка расцвела на лице Маскалла, когда он понял, что может доплыть на этом огромном растении-животном до самого Мэттерплея. Он не стал терять времени и сразу приступил к воплощению плана в реальность. Сорвав несколько длинных жестких листьев, он закрыл все мембраны, за исключением тех, что смотрели на север. Дерево тут же покинуло остров и целеустремленно поплыло в море, точно на север. Однако его скорость не превышала мили в час, а до Мэттерплея было не меньше сорока миль.
Гигантские колонны волн мощно бились о ствол; рассекаемые воды шипели о нижние ветки. Маскалл устроился высоко в сухости, но его тревожила медлительность их перемещения. Наконец он заметил течение, бежавшее на северо-запад, и у него зародилась еще одна идея. Он вновь начал колдовать с мембранами, и вскоре ему удалось направить дерево к стремительному потоку. Как только они оказались в его быстрых водах, Маскалл полностью ослепил ствол, превратив течение и в дорогу, и в средство передвижения.
Затем он понадежнее устроился в ветвях и остаток ночи проспал.
Когда он вновь открыл глаза, остров скрылся из виду. Тиргелд тонул в западных водах. Небо на востоке сияло красками близившегося дня. Воздух был прохладным и свежим, свет над морем – прекрасным, блистательным и загадочным. Впереди лежала земля – вероятно, Мэттерплей, – длинная темная линия невысоких скал, до которых было около мили. Течение больше не шло к берегу, а огибало его, не приближаясь. Осознав это, Маскалл вывел дерево из потока и заставил дрейфовать к суше. Внезапно небо на востоке полыхнуло безумными красками, и верхний край Бранчспелла появился над морем. Луна уже зашла.
Берег приближался. Внешне он напоминал остров Суэйлоуна – те же широкие пески, небольшие скалы и непримечательные, голые округлые холмы, уходящие вглубь суши. Однако в лучах утреннего солнца он выглядел романтично. Маскаллу, изможденному и мрачному, не было до этого дела, но как только дерево коснулось земли, он быстро спустился по ветвям и прыгнул в море. Когда он добрался до берега, огромное белое солнце уже стояло высоко над горизонтом.
Он долго шел по песку на восток, без особой цели. Маскалл решил, что будет идти, пока не увидит речку или долину, чтобы подняться по ней. Солнечные лучи вселяли радость и постепенно облегчали его тяжелую ночную ношу. Когда он прошел по берегу около мили, путь ему преградил широкий поток, впадавший в море из естественного прохода в скалах. Вода в нем, чудесного, прозрачного зеленого цвета, была полна пузырьков. Она выглядела такой ледяной, шипучей и соблазнительной, что Маскалл кинулся на землю лицом вниз и напился. Когда он снова встал, его глаза принялись шутить над ним, то затуманиваясь, то проясняясь… Возможно, это было воображение, но Маскаллу почудилось, будто внутри у него шевелится Дигранг.
Он пошел вдоль реки, миновал просвет в скалах – и впервые увидел настоящий Мэттерплей. Перед ним раскинулась долина, подобная драгоценному камню в оправе из голого, скудного камня. Вся холмистая местность была пустынной и безжизненной, однако лежавшая в ее сердце долина оказалась исключительно плодородной; никогда еще Маскалл не встречал подобного изобилия. Она извивалась среди холмов, и перед ним был ее широкий нижний конец. Дно долины было шириной около полумили; ширина бежавшего посередине потока составляла почти сто футов, но он был чрезвычайно мелким, в большинстве мест его глубина не превышала нескольких дюймов. Стены долины поднимались футов на семьдесят, но очень полого; сверху донизу их покрывали небольшие деревца с яркими листьями, окрашенными не в различные оттенки одного цвета, как на земных деревьях, но в разные цвета, в основном сияющие и оптимистичные.
Дно долины напоминало сад волшебника. Плотно переплетенные деревья, кусты и лианы-паразиты повсюду сражались за место. Формы были странными и гротескными, и ни одна не повторялась; окрас листьев, цветов, органов размножения и стеблей был уникальным, казалось, здесь представлены все возможные сочетания пяти основных цветов Торманса, и Маскаллу результат показался зрительным хаосом. Растительность была такой буйной, что он не мог пробиться сквозь нее и был вынужден держаться речного русла. Прикосновение к воде вызывало странное покалывание во всем его теле, напоминавшее легкий удар током. Птиц не было, но несколько удивительных крылатых рептилий небольшого размера все время пересекали долину, перелетая от холма к холму. Крылатые насекомые роились вокруг Маскалла, угрожая причинить вред, однако в итоге выяснилось, что его кровь им не подходит, поскольку его ни разу ни укусили. По берегам реки кишели отталкивающие ползучие твари, напоминавшие многоножек, скорпионов, змей и тому подобных созданий, но они тоже не пытались атаковать своим оружием голые ноги Маскалла, когда он проходил сквозь их ряды к воде… Однако там он встретил кошмарное чудовище размером с пони, внешне напоминавшее – если оно вообще кого-то напоминало – морское ракообразное, и был вынужден остановиться. Они уставились друг на друга: монстр – злобно, Маскалл – хладнокровно и опасливо. Пока он смотрел на чудовище, с ним произошла удивительная вещь.
В глазах у него вновь помутилось. Но когда пару минут спустя туман развеялся, и он смог видеть отчетливо, его зрение изменилось. Теперь он видел сквозь тело животного и мог различить все его внутренние органы. Наружный панцирь и твердые ткани были расплывчатыми и полупрозрачными; сквозь них резко выделялась светящаяся сеть кроваво-алых вен и артерий. Потом твердые части окончательно поблекли, и осталась только кровеносная система. Не было даже мягких сосудов, одна лишь кровь, бежавшая туда-сюда, подобно жидкому огненному скелету в форме монстра. Затем кровь тоже начала меняться. Вместо непрерывного жидкого потока Маскалл различил миллионы отдельных частиц. Красный цвет был иллюзией, созданной их быстрым движением; теперь он четко видел, что точки в своей блистательной яркости напоминали крошечные солнца. Это был двойной поток звезд, несущихся сквозь космос. Один рукав направлялся к неподвижной точке в центре, в то время как другой исходил из нее. Маскалл узнал в первом вены чудовища, во втором – артерии, а в неподвижной точке – сердце.
Пока он изумленно смотрел, звездная сеть внезапно погасла, будто задутое пламя. Там, где стояло ракообразное, теперь была пустота. И все же сквозь эту «пустоту» Маскалл не мог различить пейзаж. Что-то заслоняло свет, хотя и не имело ни формы, ни цвета, ни материи. И теперь объект, больше не воспринимаемый зрением, начал восприниматься эмоциями. Приятное, живительное ощущение восходящих соков, убыстряющихся от любви пульсов, приключений, загадки, красоты, женственности захватило Маскалла – и, удивительным образом, оно ассоциировалось с монстром. Маскалл не спрашивал себя, почему невидимое чудовище заставило его почувствовать себя молодым, сексуальным и дерзким; он был полностью поглощен эффектом. Казалось, будто плоть, кости и кровь были отброшены, и он стоял лицом к лицу с самой Жизнью, медленно вливавшейся в его тело.
Ощущение померкло, после короткой паузы в пустоте вновь появился текучий звездный остов. Он превратился в кровеносную систему. Возникли твердые части тела, становившиеся все более четкими, в то время как кровеносная сеть бледнела. Наконец внутренние органы оказались полностью скрыты панцирем – существо стояло перед Маскаллом во всем своем прежнем грозном уродстве, плотное, окрашенное и непоколебимое.
Что-то в Маскалле вызвало у монстра недовольство, и тот, развернувшись, неуклюже заковылял прочь на шести ногах, двигаясь мучительно и неприглядно к противоположному берегу реки.
После этого приключения апатия покинула Маскалла. Он стал тревожным и задумчивым. Ему казалось, что он начал видеть мир глазами Дигранга и что впереди ждали загадочные неприятности. Когда у него в следующий раз помутилось в глазах, он подавил это ощущение силой воли, и ничего не случилось.
Долина извивами поднималась в холмы. Она значительно сузилась, а лесистые склоны по ее сторонам стали выше и круче. Теперь ширина потока составляла футов двадцать, но он был глубже и полнился движением, пузырьками и музыкой. Электрические уколы воды стали более сильными, почти неприятными, но другой дороги не было. Наполненная оглушительной какофонией звуков множества живых существ, маленькая долина напоминала огромный дискуссионный зал Природы. Жизнь стала еще изобильней; каждый квадратный фут пространства представлял собой клубок соперничающих воль, растительных и животных. Это был настоящий рай для натуралиста: все формы были разными – и все были фантастичными, с индивидуальным характером.
Казалось, Природа столь быстро творит жизненные формы, что для них просто физически не хватает места. Однако это была не Земля, где нужно посеять сотню семян, чтобы взошло одно. Здесь выживали юные формы, а старые теснились ради них и вымирали – повсюду, куда смотрел Маскалл, они усыхали и гибли без какой-либо видимой причины; их просто убивала новая жизнь.
Другие создания возникали столь стремительно прямо у него на глазах, что превращались в различные «царства». Так, на земле лежал плод, формой и размером напоминавший лимон, но с более грубой кожурой. Маскалл поднял его, намереваясь съесть мякоть, однако внутри обнаружилось полностью сформировавшееся юное деревце, готовое прорвать оболочку. Маскалл бросил плод вверх по течению, и тот понесло к нему. Когда они поравнялись, плод остановился и поплыл против течения. Маскалл выудил его и обнаружил, что плод отрастил шесть рудиментарных ног.
Маскалл не возносил хвалебных гимнов великолепно переполненной долине. Напротив, он был циничным и глубоко подавленным. Он думал, что невидимые силы – Природа, Жизнь, Воля или Господь, – столь лихорадочно торопившиеся занять этот маленький, вульгарный, презренный мирок, не могли иметь высоких целей и стоили немногого. Как столь низменную борьбу за пару часов физического существования можно было считать серьезным, значимым делом, было выше его понимания. Атмосфера душила его, он жаждал воздуха и простора. Пробившись к склону оврага, он принялся карабкаться к нависшей над ним скале, перебираясь с дерева на дерево.
Когда Маскалл поднялся на вершину, Бранчспелл обрушился на него с такой жестокой, ослепительной силой, что он понял: здесь оставаться невозможно. Он посмотрел вниз, чтобы увидеть, куда добрался. По прямой до моря было миль десять. Голые холмистые пустоши спускались прямо к берегу, вода блестела вдалеке, а на горизонте, едва различимый, лежал остров Суэйлоуна. К северу местность продолжала подниматься, насколько хватало глаз. За гребнем, в нескольких милях от Маскалла, виднелась линия черных скал с фантастическими силуэтами, отличавшихся от здешних; возможно, это был Трел. За ними на фоне неба, милях в пятидесяти или даже ста, высились пики Личсторма; большинство покрывал зеленоватый снег, блестевший на солнце.
Они были невероятно высокими и странными по форме. Большинство сужалось к вершине, однако на самой вершине балансировали под невероятными углами колоссальные каменные массы, нависавшие над ландшафтом без видимой поддержки. Такая земля обещала нечто новое, подумал Маскалл: удивительных обитателей. У него возникла мысль отправиться туда, причем как можно быстрее; быть может, он даже сумеет добраться до заката. Его привлекали не столько сами горы, сколько лежавшая за ними страна – перспектива своими глазами увидеть синее солнце, которое он считал чудом из чудес Торманса.
Прямой путь шел через холмы, но воспользоваться им было нельзя по причине смертоносного жара и отсутствия тени. Однако Маскалл рассудил, что, двинувшись по долине, не слишком отклонится от курса, и решил держаться ее, какие бы отвращение и страх она у него ни вызывала. И он снова нырнул в парник жизни.
Спустившись, он на протяжении нескольких миль следовал изгибам долины, сквозь тень и солнце. Путь становился все труднее. Скалы по сторонам сближались, пока между ними не осталось менее ста ярдов; дно оврага загромождали камни, большие и маленькие, и ручей, в который превратился поток, вынужден был искать окольные пути. Жизненные формы выглядели еще более странными. Очевидные растения и очевидные животные постепенно исчезли, сменившись необычными созданиями, обладавшими признаками тех и других. У них были конечности, лица, воля и разум, но большую часть жизни они предпочитали проводить, укоренившись в земле, и питались почвой и воздухом. Маскалл не увидел половых органов и не смог понять, откуда бралось потомство.
Затем ему открылось удивительное зрелище. Крупное, полностью развитое животное-растение возникло прямо перед ним, словно из ниоткуда. Не веря своим глазам, Маскалл долго с изумлением разглядывал существо. Оно спокойно двигалось и зарывалось в почву, будто было здесь всегда. Оставив попытки раскрыть загадку, Маскалл вновь зашагал по ущелью, пробираясь от камня к камню, пока, безмолвно и внезапно, тот же феномен не повторился. Теперь Маскалл не сомневался, что видит чудеса – что Природа извергает свои формы в мир без посредства рождения… Разгадки тайны не нашлось.
Ручей тоже изменился. Его зеленая вода источала мерцающее сияние, словно испускала в воздух некую заключенную в ней силу. Маскалл некоторое время не шел по воде. Теперь он решил шагнуть в нее, чтобы проверить ее качества. Новая жизнь начала вливаться в его тело сквозь ступни, напоминая медлительное лекарство, а не простое тепло. Ощущение было для Маскалла новым, но он инстинктивно узнал его. Испускаемая ручьем энергия поднималась по его телу не как друг или враг, а лишь потому, что оно оказалось на ее пути к некой цели. Но хотя у нее и не было враждебных намерений, последствия могли быть весьма серьезными: Маскалл отчетливо понимал, что, проходя сквозь его тело, эта энергия может вызвать некие физические изменения, если только он этому не помешает. Быстро выпрыгнув из воды, он прислонился к скале, напряг мускулы и приготовился к грядущей трансформации. В тот же миг его зрение вновь затуманилось, и, как он ни сопротивлялся, на лбу расцвело созвездие новых глаз. Он нащупал шесть, помимо уже имевшихся.
Опасность миновала, и Маскалл рассмеялся, поздравляя себя с тем, что легко отделался. Потом он задумался, для чего нужны новые органы – к добру они или к худу. Он выяснил это, не успев сделать и дюжины шагов по оврагу. Когда он собирался спрыгнуть с валуна, его зрение изменилось, и он машинально замер. Он видел одновременно два мира. Своими старыми глазами он, как и прежде, видел ущелье с его камнями, ручей, животных-растений, солнечный свет и тени. Однако новыми глазами он видел совсем иначе. Все детали остались прежними, но свет был приглушенным, и все казалось блеклым, резким и бесцветным. Солнце скрывали облака, затянувшие небо. Эти облака энергично двигались, словно живые. Они были обширными, но тонкими; однако некоторые участки оказались намного плотнее других: движение сталкивало частицы друг с другом или разносило в стороны. Приглядевшись, можно было различить зеленые искры ручья; они плыли к облакам, но, добравшись до них, словно вступали в ужасную битву. Искры пытались подняться выше, в то время как облака сосредотачивались вокруг них, куда бы они ни направились, пытаясь создать плотную тюрьму, которая пресекла бы дальнейшее перемещение. Насколько видел Маскалл, большинству искр после лихорадочных усилий все же удавалось вырваться, но одна, на которую он смотрел, попала в ловушку, и вот что с ней произошло. Ее окружило сплошное кольцо облаков, и, несмотря на лихорадочные прыжки и метания во все стороны – будто искра была живым обезумевшим существом, попавшим в сеть, – она не нашла выхода и тащила за собой пелену облаков, куда бы ни двигалась. Пары сгущались вокруг нее, пока не стали напоминать черные, тяжелые, густые тучи, как перед сильной грозой. Потом зеленая искра, по-прежнему видимая внутри, оставила попытки выбраться и на время замерла. Облачный поток продолжал стягиваться и приобрел почти сферическую форму; становясь тяжелее и медлительнее, он начал постепенно спускаться на дно долины. Оказавшись напротив Маскалла, всего в нескольких футах от земли, он перестал двигаться и на две минуты полностью замер. Внезапно, подобно разветвленной молнии, огромное облако выстрелило, стало маленьким, неровным и окрашенным – и, превратившись в животное-растение, принялось бродить и укореняться в поисках пищи. Заключительную стадию процесса Маскалл наблюдал обычным зрением. Согласно ему, существо чудесным образом появилось из пустоты.
Маскалл был потрясен. Его цинизм сменился любопытством и восхищением.
– Именно так рождается мысль, – сказал он себе, – но кто мыслитель? Здесь трудится некое великое Живое Сознание. Оно разумно, ведь все его формы различны, и у него есть характер, ведь все они принадлежат к одному типу… Если я прав и если эта сила зовется Формирующим или Кристалменом, я увидел достаточно, чтобы желать побольше разузнать о нем… Глупо искать новых загадок, пока я не разгадал эти.
Кто-то позвал его сзади, и, обернувшись, он увидел человеческую фигуру, спешившую к нему по оврагу. Незнакомец скорее напоминал мужчину, чем женщину. Высокий, но проворный, в темном одеянии, напоминавшем платье, которое спускалось ниже колен. На голове у странника был тюрбан. Маскалл остановился, дожидаясь человека, а когда тот приблизился, двинулся ему навстречу.
Здесь его ждал очередной сюрприз. Незнакомец определенно был человеком, но не мужчиной, не женщиной и не чем-то средним; он принадлежал к третьему полу, видеть который было удивительно, а понять – сложно. Чтобы выразить словами половое впечатление, которое произвел на разум Маскалла физический облик странника, придется придумать новое местоимение, поскольку ни одно из существующих здесь не годится. Поэтому вместо «он», «она» или «оно» будет использовано «некто».
Сперва Маскалл не мог понять, почему решил, что телесные особенности этого существа связаны с полом, а не с расой, и все же никаких сомнений в этом не было. Тело, лицо и глаза определенно были не мужскими или женскими, а какими-то иными. Точно так же, как человек может с первого взгляда отличить мужчину от женщины по неким необъяснимым выражению и духу, которые совершенно не связаны с фигурой, облик странника отличался от обоих полов. Как и в случае с мужчинами и женщинами, весь некто источал скрытую чувственность, придававшую лицу и телу их странный характер… Маскалл решил, что это любовь – но какая и к кому? Это была не постыдная мужская страсть и не глубоко укоренившийся женский инстинкт смириться со своей участью. Не менее настоящая и непреодолимая – но иная. Глядя в эти загадочные древние глаза, Маскалл интуитивно ощутил, что возлюбленным некто был сам Формирующий. Он понял, что смыслом этой любви являлось не продолжение рода, а земное бессмертие личности. Этот любовный акт не приносил детей; сам возлюбленный был вечным ребенком. Более того, некто добивался, как мужчина, но отдавался, как женщина. Все эти вещи смутно и путано выражались этим невероятным созданием, которое словно явилось из другой эпохи, когда творение было иным.
Из всех странных существ, что Маскалл встретил на Тормансе, это показалось ему самым удивительным – то есть наиболее далеким от него самого по духовному строению. Проживи они вместе сотню лет, никогда бы не стали спутниками.
Маскалл стряхнул с себя похожие на транс размышления и, лучше разглядев незнакомца, попытался осмыслить загадочные вещи, которые нашептывала ему интуиция. Некто обладал широкими плечами и крупными костями, грудей не было, и этим некто напоминал мужчину. Однако кости были такими плоскими и угловатыми, что плоть некто напоминало кристалл с ровными поверхностями вместо изгибов. Тело выглядело так, словно не было обкатано морем времен, дабы обрести гладкую, округлую закономерность, а возникло, угловатое и граненое, из одной внезапной идеи. Лицо также казалось ломаным и неправильным. Маскалл с его расовыми предрассудками не увидел в этом лице красоты, однако в нем была красота, пусть не мужская и не женская, поскольку присутствовали три ее признака: характер, разум и гармония. Медного цвета кожа странным образом сияла, словно подсвеченная изнутри. Лицо было безбородым, однако волосы на голове были длинными, как у женщины, и, заплетенные в косу, спускались до лодыжек. У некто было всего два глаза. Тюрбан на лбу топорщился, очевидно, скрывая некий орган.
Маскалл не мог оценить возраст некто. Тело выглядело бодрым, энергичным и здоровым, кожа – чистой и сияющей, глаза – яркими и проницательным, а значит, некто вполне мог быть молодым. Однако чем дольше Маскалл смотрел, тем сильнее ощущал невероятную древность; истинная юность некто казалась такой же далекой, как ландшафт по ту сторону перевернутого телескопа.
Наконец Маскалл обратился к незнакомцу, хотя ему казалось, что он беседует со сном.
– Какого ты пола? – спросил он.
– Сейчас есть мужчины и женщины, однако в прежние времена мир населяли «фэны». Полагаю, я последний оставшийся из этих созданий, что тогда занимали ум Фэсини.
– Фэсини?
– Теперь его ошибочно именуют Формирующим или Кристалменом. Недалекие имена, придуманные расой недалеких существ.
– А как зовут тебя?
– Лихаллфэ.
– Как?
– Лихаллфэ. А тебя – Маскалл. Я читаю в твоем сознании, что ты только что пережил удивительные приключения. Похоже, ты невероятно удачлив. Если твоя удача продлится, быть может, я смогу ею воспользоваться.
– Считаешь, моя удача существует ради тебя?.. Однако сейчас это не имеет значения. Меня интересует твой пол. Как ты удовлетворяешь свои желания?
Лихаллфэ показал на скрытый орган на своем лбу.
– С его помощью я извлекаю жизнь из потоков, которые текут сквозь всю сотню долин Мэттерплея. Их напрямую питает Фэсини. Я провел жизнь в попытках отыскать его. Я охотился за ним так долго, что если бы назвал число лет, ты бы решил, что я лгу.
Маскалл медленно поднял глаза на фэна.
– В Ифдоун я встретил еще одного жителя Мэттерплея, юношу по имени Дигранг. Я его поглотил.
– Вряд ли ты говоришь мне об этом из тщеславия.
– Это было ужасное преступление. К чему оно приведет?
Лихаллфэ улыбнулся забавной, сморщенной улыбкой.
– В Мэттерплее он будет шевелиться у тебя внутри, чуя воздух. У тебя уже его глаза… Я его знал… Будь осторожен, иначе произойдет нечто еще более удивительное. Держись подальше от воды.
– Я думаю, это ужасная долина, в которой может случиться что угодно.
– Не мучай себя из-за Дигранга. Долина по правде принадлежит фэнам, люди здесь – просто захватчики. Избавиться от них – доброе дело.
– Больше я ничего не скажу, – задумчиво продолжил Маскалл, – но вижу, что мне следует соблюдать осторожность. Что ты имел в виду, когда говорил, что моя удача тебе поможет?
– Твоя удача быстро слабеет, но, возможно, она по-прежнему достаточно сильна, чтобы послужить мне. Вместе мы отыщем Трел.
– Отыщем Трел? А что, его так трудно найти?
– Я говорил, что всю жизнь потратил на поиски.
– Ты сказал, что искал Фэсини, Лихаллфэ.
Фэн посмотрел на него странными, древними глазами и вновь улыбнулся.
– Источником этого потока, Маскалл, как и всех других потоков жизни в Мэттерплее, является Фэсини. А поскольку все они текут из Трела, значит, искать Фэсини нужно в Треле.
– Но что мешает тебе найти Трел, ведь это известная страна?
– Она лежит под землей. Ее сообщения с верхним миром малочисленны, и никто из тех, с кем я беседовал, не знает, где они находятся. Я обыскал долины и холмы. Побывал у самых врат Личсторма. Я так стар, что ваши старики рядом со мной покажутся новорожденными младенцами, и все же теперь я не ближе к Трелу, чем тот зеленый юнец, что жил среди других фэнов.
– Значит, если моя удача хороша, твоя исключительно плоха… Но что ты приобретешь, отыскав Фэсини?
Лихаллфэ молча посмотрел на него. Улыбка на лице некто погасла и сменилась таким выражением неземной боли и печали, что Маскаллу не было нужды настаивать на ответе. Некто терзала скорбь и тоска любовника, навечно разлученного с возлюбленным, запахи и следы которого всегда рядом. На мгновение эта страсть придала чертам некто безумную, суровую духовную красоту, намного превосходившую красоту любой женщины или мужчины.
Однако внезапно это выражение исчезло, и в резком контрасте Маскалл увидел подлинного Лихаллфэ. Чувственность некто была исключительной, но вульгарной; она напоминала героизм одиночки, с неутомимой настойчивостью преследующего животные цели.
Маскалл неодобрительно посмотрел на фэна и постучал пальцами по бедру.
– Что ж, пойдем вместе. Быть может, мы что-нибудь отыщем, и в любом случае я вряд ли пожалею о беседе со столь выдающейся личностью, как ты.
– Но я должен предупредить тебя, Маскалл. Мы с тобой – разные создания. Тело фэна содержит всю жизнь, тело мужчины – только ее половину; другая половина находится в женщине. Возможно, Фэсини окажется для тебя слишком крепким зельем… Разве ты этого не чувствуешь?
– Мои чувства притупились. Я приму все меры предосторожности, какие смогу, а в остальном положусь на удачу. – Он наклонился и, ухватившись за тонкое, изношенное одеяние фэна, оторвал от него широкую полосу, которой обмотал лоб. – Я не забыл твой совет, Лихаллфэ. Мне бы не хотелось пуститься в путь Маскаллом и достичь цели Дигрангом.
Фэн криво ухмыльнулся, и они двинулись вверх по течению. Дорога была трудной. Им приходилось шагать от камня к камню, и это оказался нелегкий труд. Время от времени они сталкивались с более серьезным препятствием, через которое требовалось перелезать. Разговор прервался на долгое время. Маскалл по возможности следовал совету спутника избегать воды, однако ему то и дело приходилось в нее ступать. Во второй или в третий раз его руку внезапно пронзила агония в том месте, где нанес рану Крэг. Взгляд Маскалла стал веселым, его страхи испарились, и он принялся намеренно шагать по ручью.
Гладя подбородок, Лихаллфэ наблюдал за ним прищуренными глазами, пытаясь понять, что произошло.
– Это твоя удача говорит с тобой, Маскалл? Или случилось нечто иное?
– Послушай. Ты существо с древним опытом, и если уж кто-то знает, так это ты. Что такое Маспел?
Лицо фэна ничего не выражало.
– Мне это название незнакомо.
– Это некий иной мир.
– Такого не может быть. Существует лишь один мир – мир Фэсини.
Маскалл подошел к некто, взял под руку и заговорил:
– Я рад, что встретил тебя, Лихаллфэ, потому что эта долина и все остальное нуждается в объяснении. Например, в этом месте почти не осталось органических форм – почему они исчезли? Ты зовешь этот ручей «потоком жизни», однако чем ближе мы к его истоку, тем меньше жизни он дает. Милей – другой ниже по течению мы видели этих спонтанных животных-растений, возникавших из ниоткуда, в то время как у самого моря растения и животные кишмя кишат, просто не дают друг другу прохода. И если все это неким таинственным образом связано с твоим Фэсини, сдается мне, его природа в высшей степени парадоксальна. Его сущность начинает творить формы, лишь если ее хорошенько ослабить и разбавить… Но, быть может, мы оба говорим глупости.
Лихаллфэ покачал головой.
– Все это должным образом согласуется. Поток есть жизнь, и он постоянно бросает искры жизни. Когда материя ловит и пленит эти искры, они становятся живыми формами. Чем ближе поток к своему истоку, тем ужаснее и сильнее его жизнь. Когда мы достигнем начала долины, ты сам увидишь, что там вообще нет жизненных форм. Это означает, что не существует достаточно прочной материи, способной уловить и удержать ужасные искры, которые там встречаются. Ниже по течению большинству искр хватает энергии, чтобы подняться в верхние слои атмосферы, однако некоторые задерживаются на пути вверх и внезапно взрываются формами. Я сам появился на свет таким образом. Еще ниже по течению, у моря, поток теряет значительную часть своей жизненной силы, и искры там ленивы и неповоротливы. Они рассыпаются в стороны, вместо того чтобы подниматься в воздух. Вряд ли найдется материя, сколь бы нежной она ни была, неспособная удержать эти слабые искры, и множество их попадает в плен. Этим объясняется разнообразие живых форм, которые можно там увидеть. Более того, искры передаются из одного тела в другое при смене поколений, и так продолжается непрерывно, пока они не погаснут от истощения. Еще ниже лежит само Тонущее море. Там выродившаяся, обессиленная жизнь потоков Мэттерплея имеет в качестве тела целое море. Она так слаба, что не может создать никаких форм, однако ее постоянные бесплодные попытки выражаются в виде водяных колонн.
– Значит, медленное развитие мужчин и женщин связано со слабостью зерна жизни в них?
– Именно. Оно не может одновременно удовлетворить все свои желания. И теперь ты понимаешь, насколько превосходят людей фэны, которые рождаются спонтанно от более энергичных, возбужденных искр.
– Но откуда берется материя, которая заключает в себе эти искры?
– После смерти жизнь становится материей. Сама материя умирает, но постоянно сменяется новой материей.
– Но если жизнь происходит от Фэсини, как она может умирать?
– Жизнь есть мысли Фэсини, и, покинув его сознание, они становятся ничем – простыми гаснущими углями.
– Безрадостная философия, – заметил Маскалл. – Но тогда кто такой сам Фэсини и почему он мыслит?
Лихаллфэ вновь одарил его сморщенной улыбкой.
– Это я тоже объясню. Природа Фэсини такова. Со всех сторон его окружает Пустота. У него нет спины и боков, только лицо; и лицо это – его форма. Иначе быть не может, поскольку ничто больше не способно существовать между ним и Пустотой. Его лицо – сплошные глаза, потому что он вечно созерцает Пустоту. Он черпает из нее вдохновение, ведь это единственный способ для него почувствовать себя. По той же причине фэнам и даже людям нравятся пустые места и безграничные пустоши, ведь там есть частица Фэсини.
– Похоже на правду, – согласился Маскалл.
– Мысли постоянно текут от лица Фэсини назад. Но поскольку лицо у него со всех сторон, они текут внутрь. Таким образом, мысленный поток непрерывно движется из Пустоты в нутро Фэсини, которое является миром. Мысли становятся формами и населяют мир. Следовательно, окружающий нас внешний мир находится вовсе не снаружи, а внутри. Видимая вселенная напоминает огромный желудок, а того, что действительно находится извне, мы никогда не увидим.
Маскалл глубоко задумался.
– Лихаллфэ, я не понимаю, на что тебе надеяться, раз ты – всего лишь отброшенная, умирающая мысль.
– Ты никогда не любил женщину? – спросил фэн, пристально глядя на него.
– Может, и любил.
– Когда ты любил, разве у тебя не было чудесных моментов?
– Это тот же самый вопрос, заданный другими словами.
– В такие моменты ты приближался к Фэсини. И если бы мог приблизиться еще сильнее, разве ты бы этого не сделал?
– Сделал бы, невзирая на последствия.
– Даже если тебе самому не на что надеяться?
– Но я бы надеялся на это.
Дальше Лихаллфэ шагал молча.
– Мужчина – лишь половина Жизни, – внезапно сказал некто. – Вторая половина – женщина, но фэн есть цельная жизнь. Более того, когда жизнь раскалывается надвое, из нее уходит что-то еще – что-то, свойственное лишь целому. Твою любовь нельзя сравнивать с моей. Если даже твоя ленивая кровь тянется к Фэсини, не задумываясь, что из этого выйдет, как, по твоему мнению, себя ощущаю я?
– Я не сомневаюсь в подлинности твоей страсти, – ответил Маскалл. – Но мне жаль, что ты не можешь отыскать путь, чтобы пронести ее в следующий мир.
Лихаллфэ одарил его кривой ухмылкой, выражавшей неведомые чувства.
– Люди думают, что пожелают, но фэны созданы так, что могут видеть мир лишь таким, каков он на самом деле.
На этом разговор закончился.
Солнце было высоко в небе, и, судя по всему, путники приближались к началу оврага. Его стены продолжали смыкаться, и за исключением тех моментов, когда Бранчспелл оказывался прямо над головой, Лихаллфэ и Маскалл шагали в глубокой тени, но воздух все равно был неприятно жарким и тягучим. Вся жизнь исчезла. Отвесные скалы, каменистая земля и булыжники, загромождавшие русло ручья, представляли собой прекрасное, фантастическое зрелище. Белоснежный кристаллический известняк пронизывали сияющие ярко-голубые вены. Поток из зеленого стал чистым, прозрачным хрусталем. Он мелодично журчал и выглядел в высшей степени прелестно и романтично, однако Лихаллфэ, похоже, видел в нем нечто иное – черты некто все сильнее искажались и суровели.
Примерно через полчаса после того, как исчезли все другие жизненные формы, очередное животное-растение сгустилось из пустоты у них на глазах. Оно было высотой с Маскалла и выглядело сияющим и энергичным, как и подобает созданию, только что выкованному природой. Существо принялось бродить туда-сюда – а потом внезапно взорвалось. От него ничего не осталось – тело в мгновение ока исчезло в том же невидимом тумане, из которого появилось.
– Это подтверждает твои слова, – заметил Маскалл, побледнев.
– Да, – ответил Лихаллфэ, – мы пришли к области ужасной жизни.
– Значит, раз ты оказался прав в этом, я должен поверить всему, что ты мне говорил.
Когда он это произнес, они как раз преодолевали изгиб оврага. Прямо перед ними возникла отвесная скала высотой три сотни футов, сложенная из белого в крапинку камня. Здесь начиналась долина, и дальше пути не было.
– Теперь в благодарность за мою мудрость одари меня своей удачей, – сказал фэн.
Они подошли к подножию скалы, и Маскалл задумчиво оглядел ее. На нее можно было влезть, но подъем обещал быть тяжелым. Крошечный ручеек вытекал из отверстия в скале на высоте нескольких футов. Если не считать его мелодичного журчания, царила мертвая тишина. Дно ущелья скрывала тень, однако верхнюю половину скалы освещало солнце.
– Чего ты от меня хочешь? – спросил Маскалл.
– Теперь все в твоих руках, и у меня нет никаких предложений. Твоя удача должна помочь нам.
Маскалл еще некоторое время смотрел вверх.
– Лучше дождаться вечера, Лихаллфэ. Возможно, мне придется влезть на вершину, однако сейчас слишком жарко, и кроме того, я устал. Я несколько часов посплю. Потом будет видно.
Лихаллфэ выглядел недовольным, но не стал возражать.

Глава 17
Корпанг

Блодсомбр закончился, а Маскалл продолжал спать. Когда он проснулся, Лихаллфэ стоял рядом и глядел на него. Неизвестно, спал ли некто вообще.
– Сколько времени? – спросил Маскалл, протирая глаза и садясь.
– День проходит, – был неясный ответ.
Маскалл поднялся и посмотрел вверх, на скалу.
– Теперь я на нее поднимусь. Нет нужды нам обоим рисковать сломать шею, поэтому ты подожди здесь, а я позову тебя, если найду что-нибудь на вершине.
Фэн одарил его странным взглядом.
– Наверху нет ничего, кроме голого склона холма. Я часто там бывал. Ты задумал что-то особое?
– Высота нередко приносит мне вдохновение. Сядь и жди.
Отдохнувший после сна Маскалл сразу атаковал скалу и единым рывком преодолел первые двадцать футов. Затем она стала отвесной, и подъем потребовал большей осторожности и рассудительности. Зацепок было мало, приходилось обдумывать каждый шаг. С другой стороны, камень был крепким, а у Маскалла имелся опыт в таких делах. Озаренная Бранчспеллом скала слепила своей сияющей белизной.
После многих сомнений и остановок Маскалл приблизился к вершине. Он был разгорячен, вспотел и ощущал головокружение. Чтобы выбраться на уступ, он ухватился за два выдававшихся из скалы камня и подтянулся, отталкиваясь ногами. Левый камень, более крупный из двух, выпал из стены под его весом, огромной темной тенью пролетел мимо его головы и с жутким грохотом упал к подножию утеса, сопровождаемый лавиной камней помельче. Маскалл как можно крепче вцепился в скалу, однако прошло несколько секунд, прежде чем он осмелился посмотреть вниз.
Он не сразу увидел Лихаллфэ. Потом заметил ноги и спину, торчавшие из скалы в нескольких футах от подножия. Насколько понял Маскалл, фэн засунул голову в какое-то углубление и что-то там изучал. Он дождался, чтобы фэн вылез наружу.
Появившись, некто поднял глаза на Маскалл и крикнул трубным голосом:
– Здесь вход!
– Я спускаюсь! – проревел в ответ Маскалл. – Подожди меня!
Он быстро спустился, не особо заботясь об осторожности, поскольку увидел в этом открытии свою «удачу», и двадцать минут спустя уже стоял рядом с фэном.
– Что произошло?
– Вывороченный тобой камень ударился о другой камень прямо над источником и выбил его. Смотри, здесь достаточно места, чтобы мы смогли войти!
– Не спеши! – предостерег Маскалл. – Это удивительная случайность, но времени у нас много. Дай мне взглянуть.
Он всмотрелся в отверстие, достаточно большое, чтобы в него, не пригибаясь, пролез крупный человек. По контрасту с дневным светом внутри было темно, однако странное свечение позволило Маскаллу различить предметы. Каменный тоннель уходил прямо в недра холма, скрываясь из виду. Вопреки ожиданиям Маскалла, долинный ручек не тек по полу тоннеля, а пробивался из скалы прямо рядом с входом.
– Что ж, Лихаллфэ, в предварительном планировании нужды нет, верно? Но, как видишь, здесь твой поток нас покидает.
Обернувшись в ожидании ответа, Маскалл увидел, что его спутник дрожит всем телом.
– Что такое? В чем дело?
Лихаллфэ прижал руку к сердцу.
– Поток нас покидает, но его сущность остается с нами. Фэсини там.
– Но ты ведь не ожидаешь увидеть его самого? Почему ты дрожишь?
– Быть может, я все-таки этого не вынесу.
– Почему? Что с тобой происходит?
Фэн взял его за плечо и, держа на расстоянии вытянутой руки, неуверенно вгляделся в Маскалла.
– Мысли Фэсини скрыты. Я его возлюбленный, а ты – возлюбленный женщин, и все же он позволяет тебе то, в чем отказывает мне.
– И что же он мне позволяет?
– Увидеть его – и жить дальше. Я же умру. Но это не имеет значения. Завтра мы оба будем мертвы.
Маскалл нетерпеливо высвободился.
– Быть может, в твоем случае твои предчувствия и верны, но откуда ты знаешь, что я умру?
– Жизнь разгорается внутри тебя, – ответил Лихаллфэ, качая головой. – Но, достигнув высшей точки – возможно, этим вечером, – она быстро погаснет, и завтра ты умрешь. Что до меня, если я войду в Трел, то обратно уже не выйду. Запах смерти струится ко мне из этого отверстия.
– В тебе говорит страх. Я ничего не чувствую.
– Я не боюсь, – тихо сказал Лихаллфэ – к некто постепенно возвращалось былое спокойствие, – но для того, кто прожил столько, сколько прожил я, смерть – дело серьезное. Каждый год пускаешь новые корни.
– Решай, что будешь делать, – произнес Маскалл с ноткой презрения, – потому что я сразу отправлюсь туда.
Фэн окинул овраг странным, задумчивым взглядом и, не сказав ни слова, вошел в пещеру. Почесав голову, Маскалл последовал за некто.
Как только они перешагнули булькающий источник, атмосфера изменилась. Не будучи затхлой или неприятной, она стала холодной, ясной и чистой и почему-то навевала мрачные, могильные мысли. Дневной свет скрылся за первым поворотом тоннеля. После этого Маскалл не мог сказать, что служит источником освещения. Должно быть, светился сам воздух: хотя вокруг было светло, как в полнолуние на Земле, ни Маскалл, ни Лихаллфэ не отбрасывали тени. Еще одна особенность света заключалась в том, что их собственные тела и стены тоннеля казались бесцветными. Все было черно-белым, словно лунный ландшафт. Это усиливало траурные, погребальные чувства, навеянные атмосферой.
Они шли около десяти минут, и тоннель начал расширяться. Потолок был высоко над их головами, и шесть человек могли пройти здесь бок о бок. Лихаллфэ заметно ослабел. Свесив голову, некто с трудом переставлял ноги, преодолевая боль.
Маскалл подхватил фэна.
– Ты не можешь идти дальше. Лучше я отведу тебя назад.
Улыбнувшись, Лихаллфэ пошатнулся.
– Я умираю.
– Не говори так. Это лишь временное недомогание. Позволь мне отвести тебя к свету дня.
– Нет, помоги мне идти дальше. Я хочу увидеть Фэсини.
– С больными не поспоришь, – сказал Маскалл. Подхватив некто на руки, он быстро прошел еще сотню ярдов. Затем тоннель кончился, и перед ним раскинулся мир, подобного которому он еще не видел.
– Опусти меня! – слабым голосом велел Лихаллфэ. – Здесь я умру.
Маскалл подчинился и уложил некто на каменистую землю. Фэн с трудом приподнялся на руке и стекленеющими глазами вгляделся в таинственный пейзаж.
Маскалл последовал его примеру – и увидел бескрайнюю холмистую равнину, словно озаренную лунным светом; но, разумеется, здесь не было ни луны, ни теней. Вдалеке он различил реки. По их берегам росли странные деревья: их корни уходили в землю, однако на ветвях также росли воздушные корни, а листьев не было. Другой растительности Маскалл не увидел. Почва представляла собой мягкий пористый камень, напоминавший пемзу. Через пару миль во всех направлениях свет сливался в дымку. Позади путников тянулась огромная каменная стена, которая не была ровной, а образовывала заливы и мысы, подобно линии прибрежных скал. Потолок этого гигантского подземного мира был скрыт от глаз. Тут и там высились во мгле могучие колонны из голого камня, причудливо выветренные, без сомнения, поддерживавшие свод. Цвета отсутствовали – все детали пейзажа были черными, белыми или серыми. Зрелище казалось таким спокойным, торжественным и религиозным, что все чувства Маскалла утихли, и он испытал полное умиротворение.
Внезапно Лихаллфэ откинулся назад. Встав на колени, Маскалл беспомощно смотрел, как дух некто гаснет, подобно свече в затхлом воздухе. Смерть пришла… Маскалл закрыл глаза. Жуткая ухмылка Кристалмена мгновенно искривила мертвые черты фэна.
По-прежнему на коленях, Маскалл почувствовал, что кто-то стоит рядом. Он быстро поднял взгляд и увидел человека, однако встал не сразу.
– Еще один фэн мертв, – произнес пришелец серьезным, невыразительным, рассудительным голосом.
Маскалл поднялся.
Человек был приземистым и коренастым, но истощенным. Его лоб не уродовали никакие органы. Он был средних лет, его черты казались энергичными и немного грубыми – однако Маскалл подумал, что праведная, суровая жизнь придала им благородство. Красно-коричневые глаза незнакомца выражали изумление и озадаченность; очевидно, его мозг столкнулся с неразрешимой проблемой. Лицо было безволосым, волосы на голове – по-мужски короткими, лоб – широким. Мужчина был одет в черный балахон без рукавов и держал в руке длинный посох. От незнакомца располагающе веяло чистотой и аскетизмом.
Он продолжал бесстрастно говорить с Маскаллом, задумчиво поглаживая подбородок и щеки.
– Они все пробираются сюда, чтобы умереть. Приходят из Мэттерплея. Там они достигают невероятного возраста. Отчасти по этой причине, отчасти из-за своего спонтанного происхождения они считают себя любимыми детьми Фэсини. Но когда приходят сюда в поисках него, сразу же умирают.
– Думаю, это был последний из расы. Но с кем я говорю?
– Я Корпанг. Кто ты, откуда пришел и что здесь делаешь?
– Меня зовут Маскалл. Мой дом – на другом краю вселенной. Что до того, что я здесь делаю, я сопровождал Лихаллфэ, этого фэна, из Мэттерплея.
– Но человек не сопровождает фэна ради дружбы. Что тебе нужно в Треле?
– Значит, это Трел?
– Да.
Маскалл не ответил.
Корпанг изучил его лицо суровыми, любопытными глазами.
– Ты несведущ, Маскалл, или просто молчалив?
– Я пришел сюда задавать вопросы, а не отвечать на них.
Спокойствие было почти давящим. Ни ветерка, ни звука. Они говорили, понизив голос, словно в соборе.
– Так ты желаешь моего общества или нет? – спросил Корпанг.
– Желаю, если ты сможешь примириться с моим настроением, то есть с тем, что я не хочу говорить о себе.
– Но ты хотя бы должен сказать, куда хочешь отправиться.
– Я хочу увидеть то, что стоит повидать, а потом отправиться в Личсторм.
– Я могу провести тебя, если это то, чего ты желаешь. Пойдем.
– Сперва давай исполним наш долг и похороним мертвеца, если это возможно.
– Оглянись, – велел Корпанг.
Маскалл быстро обернулся. Тело Лихаллфэ исчезло.
– Что это значит? Что произошло?
– Тело вернулось туда, откуда явилось. Здесь ему не место, а потому оно испарилось. Похороны не потребуются.
– Значит, фэн был иллюзией?
– Отнюдь.
– Тогда поскорее объясни мне, что случилось. Кажется, я схожу с ума.
– В этом не будет ничего загадочного, если ты выслушаешь меня внимательно. Фэн душой и телом принадлежал внешнему, видимому миру – Фэсини. Этот подземный мир принадлежит не Фэсини, а Тире, и творения Фэсини не могут дышать его воздухом. Поскольку это касается не только тел целиком, но и каждой частички этих тел, фэн стал Пустотой.
– Но разве мы с тобой не принадлежим внешнему миру?
– Мы принадлежим всем трем мирам.
– Каким трем мирам? Что ты имеешь в виду?
– Существуют три мира, – спокойно произнес Корпанг. – Первый – мир Фэсини, второй – мир Эмфьюза, третий – мир Тире. В его честь назван Трел.
– Но это просто терминология. В каком смысле существуют три мира?
Корпанг провел рукой по лбу.
– Все это мы можем обсудить на ходу. Стоять на месте – для меня пытка.
Маскалл вновь посмотрел туда, где только что лежало тело Лихаллфэ, пораженный удивительным исчезновением. Он с трудом мог заставить себя уйти с этого места, таким оно казалось загадочным. Лишь когда Корпанг позвал его во второй раз, Маскалл решил следовать за ним.
Они двинулись от каменной стены через озаренную воздухом равнину, направляясь к ближайшим деревьям. Приглушенный свет, отсутствие теней, массивные серо-белые колонны, выраставшие из гагатовой почвы, фантастические деревья, невидимое небо, могильная тишина, осознание того, что он под землей, – все это настроило Маскалла на мистический лад, и он с некоторой тревогой приготовился услышать рассказ Корпанга об этой стране и ее обитателях. Он уже начал понимать, что реальности внешнего мира и этого отличались друг от друга.
– В каком смысле существуют три мира? – повторил он свой вопрос.
Корпанг ударил концом посоха о землю.
– Первым делом, Маскалл, ответь, почему ты спрашиваешь? Если это простое интеллектуальное любопытство, скажи мне, потому что не следует играть с ужасными материями.
– Нет, дело не в этом, – медленно произнес Маскалл. – Я не ученик. И мое путешествие – не увеселительная поездка на каникулах.
– Разве на твоей душе нет крови? – спросил Корпанг, внимательно глядя на него.
Лицо Маскалла побагровело и при таком освещении показалось черным.
– К сожалению, есть, и немало.
Лицо его спутника сморщилось, но он промолчал.
– И, как видишь, – продолжил Маскалл с отрывистым смешком, – я в наилучшей форме для твоих инструкций.
Корпанг по-прежнему медлил.
– Под твоими преступлениями я вижу человека, – сказал он несколько минут спустя. – Поэтому, а также потому, что нам завещано помогать друг другу, я не покину тебя немедленно, хоть мне и не нравится разгуливать с убийцей… Что до твоего вопроса… Увиденное глазами, Маскалл, предстает перед человеком тремя способами: в виде длины, ширины и глубины. Длина есть существование, ширина – связь, а глубина – чувство.
– Нечто подобное говорил мне Эртрид, музыкант из Трела.
– Я его не знаю. Что еще он тебе сказал?
– Он применял это к музыке. Продолжай и прости, что я тебя перебил.
– Три этих состояния восприятия и есть три мира. Существование – это мир Фэсини, связь – мир Эмфьюза, а чувство – мир Тира.
– Мы можем перейти к твердым фактам? – спросил Маскалл, хмурясь. – Я по-прежнему не понимаю, что ты имеешь в виду под тремя мирами.
– Я излагаю тебе самые что ни на есть твердые факты. Первый мир – это видимая, осязаемая Природа. Фэсини сотворил его из пустоты, и поэтому мы называем его Существованием.
– Это я понимаю.
– Второй мир – это Любовь, причем я не имею в виду похоть. Без любви каждый индивидуум был бы полностью сосредоточен на себе и не смог бы намеренно влиять на других. Без любви не было бы сострадания – невозможны были бы даже ненависть, гнев и месть. Все это несовершенные, искаженные формы чистой любви. Таким образом, в мир Природы Фэсини взаимопроникает мир Любви, или Связи, Эмфьюза.
– На основании чего ты полагаешь, что этот так называемый второй мир не является частью первого?
– Они противоречат друг другу. Обычный человек живет для себя; влюбленный живет для других.
– Может, и так. Все это весьма загадочно. Но продолжай. Кто такой Тире?
– Длина и ширина без глубины дают плоскость. Жизнь и любовь без чувства дают мелкие, поверхностные характеры. Чувство – это потребность людей тянуться к их создателю.
– Ты имеешь в виду молитву и поклонение?
– Я имею в виду близость к Тире. Этого чувства нет в первом и втором мирах, а значит, это третий мир. Так же, как глубина отделяет объект от субъекта, чувство отделяет человека от Тире.
– Но кто такой сам Тире?
– Тире – это загробный мир.
– Я все равно не понимаю, – сказал Маскалл. – Ты веришь в трех отдельных богов – или это лишь три взгляда на одного Бога?
– Существуют три бога, поскольку они взаимные антагонисты. И все же они есть нечто единое.
Маскалл задумался.
– Как ты пришел к этим выводам?
– Другие в Треле невозможны, Маскалл.
– Почему в Треле? Чего здесь особенного?
– Сейчас я тебе покажу.
Около мили они прошагали в молчании. Маскалл осмысливал услышанное. Когда они приблизились к первым деревьям, росшим по берегам небольшого ручья с прозрачной водой, Корпанг остановился.
– Повязка на твоем лбу уже давно не нужна, – заметил он.
Маскалл снял ее и обнаружил, что его лоб стал гладким и чистым, каким еще не бывал после прибытия на Торманс.
– Как это получилось – и откуда ты узнал?
– Это были органы Фэсини. Они исчезли, точно так же, как тело фэна.
Маскалл потирал лоб.
– Без них я чувствую себя в большей степени человеком. Но почему остальные части моего тела не изменились?
– Потому что его живая воля включает частицу Тире.
– Почему мы здесь остановились?
Корпанг отломил кончик воздушного корня одного из деревьев и протянул Маскаллу.
– Съешь это, Маскалл.
– В качестве пищи или чего-то иного?
– Пищи для тела и души.
Маскалл впился зубами в корень. Тот был твердым и белым и источал белый сок. Корень оказался безвкусным, но, съев его, Маскалл ощутил изменение восприятия. Пейзаж, сохранив планировку и освещение, стал более суровым и сакральным. Взглянув на Корпанга, Маскалл был поражен готическим величием спутника, однако его глаза по-прежнему казались растерянными.
– Ты проводишь здесь все время, Корпанг?
– Иногда я поднимаюсь наверх, но нечасто.
– Что привязывает тебя к этому мрачному миру?
– Поиск Тире.
– Значит, поиск не окончен?
– Идем дальше.
Они вновь пустились в путь по тусклой равнине, которая постепенно поднималась, и их беседа стала еще серьезнее.
– Хотя я родом не отсюда, – сказал Корпанг, – я прожил здесь двадцать пять лет – и все это время, надеюсь, приближался к Тире. Но вот в чем особенность: первые шаги более плодотворны и многообещающи, нежели последующие. Чем дольше человек ищет Тире, тем слабее кажется его присутствие. Поначалу ты ощущаешь и знаешь Тире – в виде силуэта, или голоса, или всепоглощающего чувства. Позже твоя душа становится сухой, темной и грубой. И можно подумать, что до Тире миллионы миль.
– Чем ты это объясняешь?
– Во времена наибольшей темноты он может быть ближе всего, Маскалл.
– Но что тебя тревожит?
– Мои дни проходят в мучениях.
– Однако ты продолжаешь упорствовать, верно? Сегодняшняя тьма не может быть конечным состоянием?
– Я получу ответы на свои вопросы.
Последовало молчание.
– Что ты хочешь мне показать? – спросил Маскалл.
– Страна становится более дикой. Я веду тебя к Трем фигурам, которые высекла и воздвигла прежняя раса людей. Там мы помолимся.
– А что потом?
– Если твое сердце истинно, ты увидишь то, что нескоро забудешь.
Они шагали по канаве, которая шла под небольшим уклоном вверх между двумя параллельными пологими дюнами. Теперь канава стала глубже, а холмы по ее бокам – круче. Восходящая долина, в которой находились путники, извивалась, скрывая пейзаж. Они приблизились к маленькому источнику, бившему из земли. Из него вытекал журчащий ручей, не похожий на все другие ручьи тем, что он тек вверх по долине, а не вниз. Вскоре с ним слились другие миниатюрные потоки, и в конце концов он превратился в приличных размеров реку. Маскалл то и дело косился на нее, морща лоб.
– Похоже, у природы здесь другие законы?
– Здесь может существовать только то, что является частью трех миров.
– Однако вода куда-то течет.
– Я не могу этого объяснить, но в ней присутствуют три воли.
– Значит, не существует чистой материи Тире?
– Тире не может существовать без Эмфьюза, а Эмфьюз – без Фэсини.
Маскалл несколько минут обдумывал эти слова.
– Так и должно быть, – наконец сказал он. – Любовь невозможна без жизни, а религиозное чувство – без любви.
Вершины окружавших долину холмов достигли такой высоты, что их нельзя было разглядеть в полусвете местности. Склоны были крутыми и неровными, а дно долины с каждым шагом сужалось. Живых существ не было видно. Все казалось неестественным и мрачным.
– Я чувствую себя так, будто умер и попал в иной мир, – произнес Маскалл.
– Я по-прежнему не знаю, зачем ты здесь, – ответил Корпанг.
– К чему и дальше делать из этого тайну? Я пришел, чтобы найти Суртура.
– Это имя я слышал – но при каких обстоятельствах?
– Ты забыл?
Корпанг шел, глядя в землю, явно встревоженный.
– Кто такой Суртур?
Маскалл покачал головой и ничего не сказал.
Вскоре долина сузилась настолько, что два человека могли соприкоснуться пальцами в центре, положив свободные руки на каменные стены. Казалось, она кончится тупиком, но когда путь выглядел особенно пессимистично, и со всех сторон сгрудились скалы, не видимый прежде поворот внезапно вывел странников на открытое пространство. Сквозь щель в утесах они вышли в огромный естественный коридор, тянувшийся под прямыми углами от того места, где стояли путники. Через сотню ярдов оба конца коридора терялись в полумраке. Прямо по центру пролегла пропасть с отвесными стенами; ее ширина варьировала от тридцати до ста футов, однако дна видно не было. По обеим сторонам пропасти, друг напротив друга, располагались скальные платформы шириной двадцать футов; они тоже уходили в обе стороны и растворялись в сумраке. Маскалл и Корпанг вышли на одну из таких платформ. Уступ напротив был на несколько футов выше, чем тот, на котором они стояли. За платформами тянулась двойная стена высоких, неприступных скал, чьи вершины терялись из виду.
Поток, сопроводивший их сквозь щель, бежал дальше, но вместо того чтобы водопадом спускаться по стене пропасти, перетекал на другую сторону, подобно жидкому мосту, а затем исчезал в просвете в скалах.
Однако Маскаллу еще более удивительным показалось отсутствие теней, которое здесь было заметней, чем на открытой равнине. От этого место напоминало зал призраков.
Корпанг, не медля, повел их по платформе налево. Когда они прошли около мили, пропасть расширилась до двух сотен футов. Три больших камня высились на уступе на противоположной стороне; они напоминали трех стоящих великанов, неподвижно замерших бок о бок на самом краю бездны. Корпанг и Маскалл приблизились к ним, и Маскалл увидел, что это статуи. Высота каждой достигала тридцати футов, высечены они были очень грубо. Конечности и торсы обнаженных мужчин были едва намечены, скульпторы потрудились только над лицами, и даже лица эти представляли собой наброски. Это явно была работа примитивных художников. Мужчины стояли, выпрямившись, с сомкнутыми коленями, их руки свисали по бокам. Все три были совершенно одинаковыми.
Когда они поравнялись со статуями, Корпанг остановился.
– Это олицетворение трех твоих Сущностей? – спросил Маскалл, который испытывал благоговение, несмотря на свою врожденную дерзость.
– Не задавай вопросов, но преклони колени, – ответил Корпанг. Он сам опустился на колени, однако Маскалл остался стоять.
Корпанг закрыл глаза ладонью и погрузился в безмолвную молитву. Несколько минут спустя свет заметно померк. Тогда Маскалл тоже опустился на колени, но продолжал смотреть.
Становилось все темнее, пока не воцарилась беспросветная ночь. Изображение и звук исчезли; Маскалл остался наедине со своим духом.
Затем один из трех колоссов вновь медленно обрел видимость. Но это была уже не статуя – это был живой человек. Из черноты проявились гигантская голова и грудь, озаренные таинственным розовым свечением, будто горная вершина в лучах восходящего солнца. Свет усилился, и Маскалл понял, что плоть человека прозрачна, а сияние исходит изнутри. Конечности видения окутывал туман.
Вскоре черты лица стали отчетливыми. Они принадлежали безбородому юноше лет двадцати и сочетали девичью красоту и отважную мужскую силу. На лице играла таинственная насмешливая улыбка. Маскалл ощутил бодрящее, загадочное возбуждение, в котором боль мешалась с восторгом; такие чувства испытывает человек, посреди зимы очнувшийся от глубокого сна и увидевший приглушенные, нежные, светящиеся краски зарождающегося рассвета. Видение улыбалось, не шевелясь, и смотрело за спину Маскалла. Тот начал дрожать – от удовольствия и других эмоций. Маскалл глядел, и его поэтическая чувствительность стала столь нервной и необъяснимой, что он не мог больше сдерживаться и разразился слезами.
Когда он вновь поднял глаза, видение почти растворилось, и несколько мгновений спустя Маскалл вновь оказался в беспросветной темноте.
Вскоре появилась вторая статуя. Она тоже ожила, однако Маскалл не мог различить деталей ее лица и тела из-за яркого света, который они источали. Этот свет, сперва бледно-золотой, разгорелся пылающим огнем, озарившим весь подземный ландшафт. Каменные выступы, скалы, коленопреклоненные Маскалл и Корпанг, две неосвещенных статуи – все это словно залили лучи солнца, и от предметов протянулись черные, четкие тени. Свет нес с собой жар – но жар необычный. Маскалл не почувствовал изменения температуры, однако его сердце расплавилось и стало по-женски мягким. Его мужские заносчивость и эгоизм неуловимо померкли; его личность будто растворилась. Осталась не свобода духа и не легкость, а страстное, почти яростное духовное ощущение жалости и тревоги. Маскалл испытал мучительное желание служить. Все это исходило из жара статуи и не имело объекта. Он взволнованно огляделся, и его взгляд упал на Корпанга. Маскалл положил ладонь ему на плечо и отвлек спутника от молитвы.
– Ты должен знать, что я чувствую, Корпанг.
Корпанг ласково улыбнулся, но промолчал.
– Меня больше не интересуют мои дела. Чем я могу тебе помочь?
– Хорошо, Маскалл, что ты столь быстро реагируешь на невидимые миры.
Стоило ему произнести эти слова, как статуя начала меркнуть, а пейзаж – погружаться во мрак. Эмоции Маскалла постепенно улеглись, но лишь оказавшись в полной темноте, он вновь обрел власть над собой. Тогда он устыдился своего мальчишеского проявления энтузиазма и скорбно подумал, что, должно быть, в его характере чего-то недостает. Он поднялся на ноги.
Как только он встал, в ярде от его уха раздался мужской голос. Не громче шепота, однако Маскалл понял, что это не Корпанг. Он прислушался – и не смог сдержать телесной дрожи.
– Маскалл, ты умрешь, – сказал невидимый человек.
– Кто говорит?
– Тебе осталось жить всего несколько часов. Не теряй времени впустую.
Маскалл ничего не мог ответить.
– Ты вел презренную жизнь, – продолжил тихий голос. – Ты действительно считаешь, что у этого могучего мира нет смысла, а жизнь – это шутка?
– Что я должен сделать?
– Раскайся в своих убийствах, не совершай новых, чти…
Голос умолк. Маскалл подождал, не раздастся ли он снова. Однако царила тишина, и говоривший, судя по всему, ушел. Необъяснимый ужас охватил Маскалла, он словно оцепенел.
Тут он увидел, как одна из статуй меркнет, как гаснет бледно-белое свечение. Раньше он и не замечал, что она светится.
Еще несколько минут спустя вернулось естественное освещение. Корпанг поднялся и, встряхнув Маскалла, вывел того из оцепенения.
Маскалл огляделся, но никого больше не увидел.
– Кому принадлежала последняя статуя? – спросил он. – Ты слышал, как я говорил?
– Я слышал твой голос, но больше ничей.
– Мне только что предсказали мою смерть, так что, полагаю, жить мне осталось недолго. Лихаллфэ пророчил то же самое.
Корпанг покачал головой.
– Ты ценишь жизнь? – спросил он.
– Очень мало. Но все равно это страшная вещь.
– Твоя смерть?
– Нет, предупреждение.
Они умолкли. Воцарилась глубокая тишина. Казалось, ни один из них не знает, что делать дальше и куда идти. Затем они услышали барабанный бой. Он был медленным, выразительным и впечатляющим, далеким и негромким, но очень отчетливым на фоне безмолвия. Он словно исходил из некой невидимой точки, располагавшейся слева от того места, где стояли путники, однако на том же каменном выступе. Сердце Маскалла заколотилось быстрее.
– Что это за звук? – спросил Корпанг, вглядываясь в полумрак.
– Это Суртур.
– И снова, кто такой Суртур?
Маскалл сжал руку Корпанга, чтобы тот умолк. Странное свечение разлилось в воздухе в той стороне, откуда слышался барабанный бой. Оно становилось сильнее и постепенно озарило весь пейзаж. Теперь они видели предметы не при свете Тире, а при этом новом свете. Теней не было.
Ноздри Корпанга раздулись, и он гордо выпрямился.
– Что это за огонь?
– Это свет Маспела.
Оба инстинктивно посмотрели на три статуи. В странном свечении те изменились. На лице каждой фигуры застыла отвратительная, жуткая маска Кристалмена.
Вскрикнув, Корпанг прикрыл глаза рукой.
– Что это может означать? – спросил он минуту спустя.
– Это должно означать, что жизнь лжива, равно как и ее создатель, одна это личность или несколько.
Корпанг снова поднял взгляд, будто человек, пытающийся смириться с ужасным зрелищем.
– Осмелимся ли мы в это поверить?
– Ты должен, – ответил Маскалл. – Ты всегда служил высшим силам – и должен поступать так и впредь. Просто выяснилось, что Тире – не высший.
Лицо Корпанга налилось грубым гневом.
– Жизнь определенно лжива. Всю свою жизнь я искал Тире, а нашел вот это.
– Тебе не в чем себя винить. Кристалмен целую вечность оттачивал свое коварство. Неудивительно, что человек не в состоянии увидеть истину, даже если намерения у него самые лучшие. Что ты решил делать?
– Похоже, барабан удаляется. Ты последуешь за ним, Маскалл?
– Да.
– Но куда это нас приведет?
– Быть может, за пределы Трела.
– Это кажется мне реальней реальности, – заметил Корпанг. – Скажи, кто такой Суртур?
– Говорят, что мир Суртура, или Маспел, – это оригинал, искаженной копией которого является этот мир. Кристалмен есть жизнь, но Суртур – это нечто иное.
– Откуда ты знаешь?
– Это знание сложилось постепенно – из вдохновения, опыта, бесед с мудрецами твоей планеты. С каждым часом оно кажется мне все более истинным и принимает все более четкую форму.
Корпанг встал лицом к трем Фигурам, на его твердом, энергичном лице читалась решимость.
– Я верю тебе, Маскалл. Лучшего доказательства не требуется. Тире – не высший, а в некотором смысле низший. Лишь насквозь лживое и подлое существо может пасть до подобных обманов… Я иду с тобой – но не становись предателем. Быть может, эти знаки для тебя, а вовсе не для меня, и если ты меня покинешь…
– Я ничего не обещаю. Я не прошу тебя пойти со мной. Если ты предпочтешь остаться в своем маленьком мире или сомневаешься, лучше не ходи.
– Не говори так. Я никогда не забуду то, что ты для меня сделал… Поспешим, иначе упустим звук.
Корпанг пустился в путь с бóльшим энтузиазмом, нежели Маскалл. Они быстро зашагали по направлению к барабану. Около двух миль дорога шла по уступу, не опускаясь и не поднимаясь. Таинственное свечение постепенно угасло и сменилось обычным светом Трела. Ритмичные удары продолжались, но далеко впереди; ни один из путников не мог к ним приблизиться.
– Что ты за человек? – неожиданно спросил Корпанг.
– В каком смысле?
– Как тебе удалось достичь таких отношений с Невидимым? Почему я никогда не испытывал ничего подобного до встречи с тобой, несмотря на непрерывные молитвы и смирение? Чем ты лучше меня?
– Слышать голоса – это не профессия, – ответил Маскалл. – У меня простой, незамутненный разум. Быть может, именно поэтому я иногда слышу то, чего тебе до настоящего момента слышать не удавалось.
Корпанг помрачнел, промолчав. И тогда Маскалл увидел в нем гордыню.
Наконец уступ начал подниматься. Они находились высоко над платформой на противоположной стороне пропасти. Дорога резко свернула вправо, и они прошли над пропастью и дальним уступом словно по мосту, выводившему на вершину скал на той стороне. Перед ними сразу выросла новая гряда утесов. Они шли за барабаном вдоль их подножия, но когда поравнялись с устьем большой пещеры, звук донесся оттуда, и они шагнули внутрь.
– Это путь во внешний мир, – заметил Корпанг. – Я иногда пользовался этим проходом.
– В таком случае, нет сомнений, что нам туда. Признаюсь, что буду рад снова увидеть свет солнца.
– У тебя есть время думать о свете солнца? – спросил Корпанг с неприятной улыбкой.
– Я люблю солнце, а кроме того, похоже, фанатика из меня не получится.
– И все же ты меня опережаешь.
– Не огорчайся, – ответил Маскалл. – Я скажу тебе еще одну вещь. Маспела нельзя желать, по той простой причине, что Маспел не имеет отношения к желаниям. Желать – свойство этого мира.
– Тогда какова цель твоего путешествия?
– Одно дело – неторопливо шагать к цели, совсем другое – нестись к ней сломя голову.
– Быть может, обмануть меня не так легко, как ты думаешь, – сказал Корпанг, снова улыбнувшись.
В пещере было светло. Тропа сузилась и круто пошла вверх. Потом угол подъема достиг сорока пяти градусов, и путникам пришлось карабкаться. Тоннель стал таким тесным, что Маскаллу вспомнились детские кошмары.
Вскоре показался дневной свет. Они поспешили преодолеть последний отрезок пути. Маскалл первым вырвался в мир цветов и, покрытый грязью и кровью из множества царапин, замер, моргая, на склоне холма, купаясь в сияющих лучах заходящего солнца. Корпанг следовал за ним по пятам. Ему пришлось на несколько минут прикрыть глаза руками, так непривычен он был к слепящим лучам Бранчспелла.
– Барабан смолк! – внезапно воскликнул Корпанг.
– Музыка не может звучать все время, – сухо ответил Маскалл. – Нам не следует капризничать.
– Но теперь у нас нет проводника. И мы остались ни с чем.
– Что ж, Торманс велик. Однако у меня есть верное правило, Корпанг. Я пришел с юга, а значит, всегда иду на север.
– Так мы придем в Личсторм.
Маскалл оглядел фантастические нагромождения скал, окружавшие их.
– Я видел эти камни из Мэттерплея. Горы выглядят такими же далекими, как и прежде, а день на исходе. Сколько отсюда до Личсторма?
Корпанг посмотрел на далекую гряду.
– Не знаю, но сегодня мы туда не доберемся, если только не произойдет чуда.
– У меня предчувствие, – ответил Маскалл, – что мы не только доберемся туда сегодня, но что сегодняшний вечер станет самым важным в моей жизни.
И он апатично сел на землю, чтобы отдохнуть.

Глава 18
Хаунтэ

Пока Маскалл сидел, Корпанг беспокойно расхаживал туда-сюда, размахивая руками. Он потерял свой посох. Его лицо пылало едва сдерживаемым нетерпением, которое подчеркивало природную грубость. Наконец он остановился перед Маскаллом и посмотрел на него сверху вниз.
– Что ты собираешься делать?
Подняв глаза, Маскалл лениво махнул рукой в сторону далеких гор.
– Раз мы не можем идти пешком, придется подождать.
– Чего?
– Не знаю… Но что это такое? Те пики из красных стали зелеными.
– Да, лич-ветер дует в нашу сторону.
– Лич-ветер?
– Это атмосфера Личсторма. Она всегда жмется к горам, но когда ветер дует с севера, доходит до самого Трела.
– Значит, это разновидность тумана?
– Весьма странная разновидность. Говорят, она возбуждает страсть.
– Значит, нас ждет акт любви, – рассмеялся Маскалл.
– Возможно, тебе это не покажется таким уж смешным, – довольно мрачно ответил Корпанг.
– Но скажи мне, как эти пики сохраняют равновесие?
Корпанг посмотрел на далекие, быстро меркнущие нависающие вершины.
– Страсть не дает им рухнуть.
Маскалл снова рассмеялся; он испытывал странное волнение духа.
– Что, любовь камня к камню?
– Это забавно, но верно.
– Скоро мы посмотрим на них поближе. За горами лежит Бэри, так?
– Да.
– А дальше Океан. Но как он называется?
– Это говорят только тем, кто умирает рядом с ним.
– Неужели это столь драгоценный секрет, Корпанг?
Бранчспелл приближался к горизонту на западе; через пару часов стемнеет. Воздух вокруг них помутнел. Это был легкий туман, не холодный и не влажный. Гряда Личсторм превратилась в размытое пятно в небе. Воздух был наэлектризован, покалывал и оказывал возбуждающее действие. Маскалл ощутил некий эмоциональный жар, словно малейшая внешняя причина могла нарушить его самоконтроль. Корпанг стоял молча, сурово стиснув губы.
Маскалл то и дело поглядывал на высокую груду камней неподалеку.
– Похоже на хорошую смотровую башню. Быть может, с вершины мы что-то увидим.
Не дожидаясь мнения своего спутника, он полез на камни и несколько минут спустя уже стоял наверху. Корпанг присоединился к нему.
С этой позиции они увидели всю местность, спускавшуюся к морю, которое казалось лишь мазком далекой сверкающей воды. Однако внимание Маскалла мгновенно приковал небольшой объект в форме лодки на расстоянии двух миль, который быстро приближался к ним, вися в нескольких футах над землей.
– Что ты об этом думаешь? – изумленно спросил Маскалл.
Корпанг покачал головой и не ответил.
За две минуты летящий предмет, чем бы он ни был, преодолел половину расстояния до путников. Он все больше напоминал лодку, однако его полет был блуждающим, а не ровным; нос дергался то вверх, то вниз и из стороны в сторону. Теперь Маскалл различил человека, сидевшего на корме, и что-то вроде мертвого животного посередине. Когда воздушное судно приблизилось, он также заметил густой синий туман под кораблем и позади него, однако воздух впереди был чист.
– Очевидно, этого мы и ждали, Корпанг. Но что, черт возьми, его держит?
Маскалл задумчиво погладил бороду, а потом, опасаясь, что их не заметят, шагнул на самый высокий камень, громко закричал и замахал руками. Летучая лодка, до которой оставалось всего несколько сотен ярдов, слегка изменила курс и теперь направлялась к ним; без сомнений, рулевой их увидел.
Лодка замедлилась до скорости пешехода, однако по-прежнему двигалась рывками. Ее форма была весьма странной. Около двадцати футов в длину, прямые бока сходятся от плоского носа шириной четыре фута к остроугольной корме. От плоского дна до земли было не больше десяти футов. Палубы на лодке не было, и она несла одно живое существо; другой замеченный путниками предмет действительно оказался тушей животного размером с крупную овцу. Тянувшийся за судном синий туман словно вытекал из блестящего конца короткого вертикального шеста, закрепленного на корме. Когда до лодки оставалось несколько футов, и Маскалл с Корпангом в изумлении разглядывали ее сверху, человек убрал этот шест и накрыл его сверкающий конец крышкой. Движение вперед полностью прекратилось, и лодка начала дрейфовать туда-сюда, оставаясь, однако, в воздухе. Туман под ней не развеялся. Наконец широкий борт мягко коснулся груды камней, на которой стояли путники. Рулевой спрыгнул на камни и мгновенно вскарабкался наверх.
Маскалл протянул ему руку, но он презрительно отказался. Это был молодой человек среднего роста, в облегающей меховой одежде. В его конечностях не было ничего необычного, однако туловище казалось непропорционально длинным, а столь крупной и широкой грудной клетки Маскалл не видел ни у кого. Безбородое, с резким выражением лицо было заостренным и уродливым, с выпирающими зубами и злобной ухмылкой. Глазницы и лоб были скошены. На лбу имелся орган, как будто изуродованный, напоминавший уродливую культю. Волосы молодого человека были короткими и жидкими. Маскалл не смог бы описать цвет его кожи, но он вроде бы имел такое же отношение к джейлу, как красный – к зеленому.
Поднявшись наверх, незнакомец несколько минут разглядывал путников сквозь полуприкрытые веки, надменно улыбаясь. Маскаллу не терпелось с ним поговорить, но он не хотел первым начинать беседу. Корпанг мрачно стоял чуть в стороне.
– Кто вы такие? – наконец спросил воздухоплаватель. У него был чрезвычайно громкий, неприятный голос. Маскаллу показалось, будто большие объемы воздуха пытаются протиснуться сквозь узкое отверстие.
– Я Маскалл, а это мой друг Корпанг. Он из Трела, а откуда я, не спрашивай.
– Я Хаунтэ, с Сарклэша.
– Где это?
– Полчаса назад я бы показал вам, но сейчас слишком плохо видно. Это гора в Личсторме.
– Ты возвращаешься туда?
– Да.
– И сколько займет дорога на этой лодке?
– Два-три часа.
– Сможет ли она вместить и нас?
– Как, вы тоже направляетесь в Личсторм? Зачем?
– Осмотреть достопримечательности, – ответил Маскалл, поблескивая глазами. – Но в первую очередь – пообедать. Я сегодня целый день ничего не ел. Вижу, ты успешно поохотился, так что еды нам хватит.
Хаунтэ с недоумением посмотрел на него.
– Наглости тебе не занимать. Однако я сам такой, и мне это нравится. А вот твой друг, похоже, предпочтет умереть от голода, чем попросить еду у незнакомца. Он напоминает мне жабу, ошарашенную тем, что ее вытащили из темной дыры.
Взяв Корпанга за руку, Маскалл не дал ему заговорить.
– Где ты охотился, Хаунтэ?
– В Мэттерплее. К несчастью, я заколол всего одну лошадь уолд. Вот она.
– На что похож Личсторм?
– Там есть мужчины и есть женщины, но нет мужчин-женщин вроде тебя.
– Кого ты называешь мужчинами-женщинами?
– Людей смешанного пола, таких как ты. В Личсторме царит половая чистота.
– Я всегда считал себя мужчиной.
– Нисколько в этом не сомневаюсь. Но давай проверим. Ты ненавидишь и боишься женщин?
– А ты?
Хаунтэ обнажил зубы в ухмылке.
– В Личсторме все иначе… Так что, вы хотите осмотреть достопримечательности?
– Признаюсь, после твоих слов мне захотелось повидать ваших женщин.
– Тогда я познакомлю тебя с Салленбодэ.
После этих слов он секунду помедлил и внезапно разразился оглушительным басовитым хохотом, сотрясшим его грудную клетку.
– Поделись, в чем соль шутки, – предложил Маскалл.
– О, ты сам вскоре поймешь.
– Если вздумаешь меня разыгрывать, я не стану с тобой церемониться.
Хаунтэ снова рассмеялся.
– Разыгрывать тебя буду не я. Салленбодэ будет очень мне обязана. Пусть я не навещаю ее так часто, как ей бы того хотелось, зато всегда рад услужить другими способами… Что ж, я вас подвезу.
Маскалл с сомнением потер нос.
– Почему в твоей стране разнополые создания так ненавидят друг друга? Потому что страсть там слабее – или потому что сильнее?
– В других частях света страсть мягкая. В Личсторме она жесткая.
– Но что ты называешь жесткой страстью?
– При жесткой страсти женщины притягивают мужчин болью, а не удовольствием.
– Я намереваюсь разобраться в этом, прежде чем покончу с делами.
– Да, – согласился Хаунтэ с насмешливым видом. – Обидно будет упустить такой шанс, раз уж ты направляешься в Личсторм.
Теперь Корпанг взял Маскалл за руку.
– Это путешествие плохо кончится.
– Почему?
– Совсем недавно твоей целью был Маспел. Теперь это женщины.
– Оставь меня в покое, – ответил Маскалл. – Дай волю удаче. Что привело сюда эту лодку?
– Что вы там говорите насчет Маспела? – спросил Хаунтэ.
Корпанг грубо схватил его за плечо и вгляделся ему в глаза.
– Что ты знаешь?
– Немного, но кое-что да знаю. Спроси меня за ужином. А теперь пора отправляться. Ночная навигация в горах – не игрушки, уж поверьте.
– Я запомню, – сказал Корпанг.
Маскалл посмотрел вниз, на лодку.
– Нам садиться?
– Аккуратно, друг мой. Это лишь тростник и кожа.
– Первым делом просвети меня, как ты победил законы тяготения.
Хаунтэ саркастически улыбнулся.
– Разгадка перед твоим носом, Маскалл. Все законы – женского пола. Настоящий мужчина – изгой, он вне закона.
– Я не понимаю.
– Все огромное тело планеты непрерывно испускает женские частицы, а мужские составляющие камней и живых тел так же непрерывно к ним стремятся. Это и есть тяготение.
– Тогда как ты управляешься со своей лодкой?
– Работу делают два моих мужских камня. Тот, что под лодкой, не дает ей рухнуть на землю; тот, что на корме, заслоняет ее от плотных объектов сзади. Единственная часть лодки, которую притягивает земля, это нос, поскольку лишь его не озаряет свет мужских камней. И потому лодка движется в этом направлении.
– И что собой представляют эти чудесные мужские камни?
– Это действительно мужские камни. В них нет ничего женского, они постоянно плюются мужскими искрами. Эти искры поглощают все женские частицы, что поднимаются от земли. Не остается ни одной женской частицы, чтобы привлечь мужские части лодки, и потому в этом направлении их ничто не тянет.
Маскалл на минуту задумался.
– Судя по всему, ты весьма ловкий, умелый парень, Хаунтэ, – охотник, и корабельщик, и ученый… Однако солнце садится, и нам пора в путь.
– Сперва спуститесь и передвиньте тушу вперед. Затем ты и твой мрачный друг можете расположиться посередине корабля.
Маскалл сразу спустился и шагнул в лодку. Тут его ждал сюрприз. Как только он ступил на хрупкое дно, по-прежнему держась за скалу, его вес полностью исчез, словно он парил в какой-то тяжелой среде вроде соленой воды, однако камень, за который он держался, притягивал его, будто слабым электрическим током, и Маскалл с трудом смог оторвать руки. Мгновенный шок миновал, и, безмолвно приняв новое положение вещей, Маскалл занялся тушей. Поскольку веса в лодке не существовало, он без труда справился с этой задачей. Затем спустился Корпанг. Удивительная физическая перемена не смогла нарушить его спокойствия, которое основывалось на морали. Последним спустился Хаунтэ; он схватил посох, заключавший в себе верхний мужской камень, и, сняв крышку, установил его. Тогда Маскалл смог впервые поближе разглядеть таинственный свет, который, противодействуя силам Природы, косвенно играл роль не только подъемной, но и мотивирующей силы. Последние багряные отблески огромного солнца затмевали лучи мужского камня, и он казался очень яркой, искрящейся бело-голубой драгоценностью, однако о его мощи свидетельствовал видимый цветной туман, разбрасываемый на много ярдов вокруг.
Управление лодкой осуществлялось при помощи заслонки, прикрепленной шнуром к концу посоха; ею можно было произвольно закрыть любой сегмент лучей мужского камня, или все лучи, или ни одного луча. Как только посох был установлен, воздушное судно тихо отделилось от скалы, которая его притянула, и медленно двинулось в сторону гор. Бранчспелл ушел за горизонт. Сгустившийся туман скрыл все в радиусе нескольких миль. Воздух стал холодным и свежим.
Вскоре скальные массивы сменились широкой поднимавшейся долиной. Хаунтэ полностью открыл заслонку, и лодка набрала максимальную скорость.
– Ты говорил, что ночная навигация в горах – нелегкая задача! – воскликнул Маскалл. – Я бы решил, что она и вовсе невозможна.
Хаунтэ хмыкнул.
– Приходится рисковать и считать, что тебе повезло, если отделался трещиной в черепе. Но одно могу сказать наверняка: если будешь и дальше отвлекать меня своей болтовней, до гор мы не доберемся.
После этого Маскалл умолк.
Сгустились сумерки; туман стал плотнее. Смотреть оказалось не на что, зато ощущений было хоть отбавляй. Движение лодки, осуществлявшееся за счет непрерывной борьбы мужских камней с силой притяжения, напоминало, с некоторым преувеличением, жестокую качку на утлом суденышке в бурном море. Пассажиры этому не радовались. Сидевший на корме Хаунтэ сардонически косился на них одним глазом. Быстро стемнело.
Полтора часа спустя они прибыли к предгорьям Личсторма и начали подниматься. Дневной свет погас, однако внизу, по обеим сторонам от них и позади ландшафт озаряли теперь отчетливые, далеко проникавшие синие лучи двух мужских камней. Впереди этих лучей не было, и Хаунтэ ориентировался по испускавшим собственное сияние скалам, траве и деревьям. Они слабо фосфоресцировали, причем растительность светилась сильнее почвы.
Не было ни луны, ни звезд, из чего Маскалл сделал вывод, что вверху клубится дымка. Пару раз, почувствовав, что задыхается, он подумал, что они вошли в полосу тумана, однако туман этот был странным: он усиливал свет впереди. Когда это происходило, Маскалла атаковали жуткие ощущения; он испытывал мимолетный, необъяснимый страх и ужас.
Они пролетели над долиной, отделявшей предгорья от самих гор. Лодка начала преодолевать подъем в несколько тысяч футов, и когда они приблизились к скалам, Хаунтэ пришлось аккуратно маневрировать при помощи заднего камня, чтобы не врезаться в них. Маскалл не без восхищения следил за точностью его движений. Прошло много времени. Заметно похолодало; воздух стал влажным и промозглым. Туман начал оседать на телах чем-то вроде снега. Маскалл все время потел от ужаса, не из-за грозившей им опасности, а из-за окутывавшей их пелены облаков.
Они преодолели первую горную гряду. По-прежнему поднимаясь, но теперь одновременно двигаясь вперед, насколько позволяли видеть озаренные мужскими камнями испарения, сквозь которые они летели, путники вскоре потеряли из виду землю. Внезапно, неожиданно появилась луна. В верхних слоях атмосферы ползали густые слои тумана, во многих местах прерываемые тонкими трещинами ясного неба. Сквозь одну из таких трещин и сиял Тиргелд. Слева под ними огромный пик, покрытый блестящим зеленым льдом, показался на несколько мгновений и снова исчез. Весь остальной мир был скрыт туманом. Луна вновь погасла. Маскалл испытал достаточно, чтобы желать скорейшего завершения воздушного путешествия.
Некоторое время спустя свет мужских камней озарил поверхность очередной скалы – величественной, неровной и отвесной. Вверху и внизу, справа и слева она сливалась с ночью. Пролетев немного вдоль нее, они увидели выступающий каменный карниз. Он был квадратным, около двенадцати футов в длину и ширину. Его покрывал зеленый снег, глубина которого достигала нескольких дюймов. Сразу за ним виднелось темное отверстие в скале: судя по всему, устье пещеры.
Хаунтэ ловко посадил лодку на карниз. Он встал, поднял посох с килевым огнем и опустил другой огонь, после чего снял оба мужских камня, держа их в ладони. Яркие, искрящиеся бело-голубые лучи резко очерчивали его угрюмое лицо.
– Нам вылезать? – спросил Маскалл.
– Да. Я живу здесь.
– Спасибо за успешное завершение опасного путешествия.
– Да, это было весьма рискованно.
Корпанг спрыгнул на карниз, грубо улыбаясь.
– Никакой опасности не было, ведь нас ждет иная судьба. Ты простой паромщик, Хаунтэ.
– Неужели? – ответил Хаунтэ с пренеприятнейшим смешком. – Я думал, что везу людей, а не богов.
– Где мы? – спросил Маскалл, выбираясь из лодки. Однако Хаунтэ не торопился вылезать.
– Это Сарклэш, вторая по высоте гора в стране.
– А какая первая?
– Адаж. Между Сарклэшем и Адажем проходит длинная гряда, местами почти непреодолимая. Примерно на полпути вдоль нее, в самой низкой точке, лежит перевал Морнстэб, через который идет дорога в Бэри. Теперь вы знаете карту местности.
– А та женщина, Салленбодэ, живет близко отсюда?
– Весьма близко, – ухмыльнулся Хаунтэ.
Он выпрыгнул из лодки и, бесцеремонно растолкав остальных, направился в пещеру.
Маскалл и Корпанг последовали за ним. Несколько каменных ступеней вели к проему, занавешенному шкурой какого-то крупного животного. Хозяин отодвинул ее и вошел внутрь, не потрудившись придержать шкуру для гостей. Маскалл ничего не сказал, но стиснул шкуру в кулаке, сорвал и швырнул на землю. Хаунтэ посмотрел на шкуру, потом пристально уставился на Маскалла, неприятно улыбаясь, однако ни тот, ни другой ничего не сказали.
Они очутились в большой продолговатой пещере со стенами, полом и потолком из природного камня. В пещере имелись два прохода: тот, через который они вошли, и другой, поменьше, прямо напротив. Здесь было холодно и уныло; влажный сквозняк тянулся между входами. На полу были раскиданы шкуры диких животных. Куски высушенного на солнце мяса свисали с веревки вдоль стены, в углу стояло несколько пузатых бурдюков. Повсюду лежали клыки, рога и кости. К стене были прислонены два коротких охотничьих копья с прекрасными хрустальными наконечниками.
Хаунтэ положил мужские камни на землю, рядом с дальним проходом. Их свет озарил пещеру. Потом он направился к мясу, схватил большой кусок и принялся жадно жевать.
– Мы приглашены на пир? – поинтересовался Маскалл.
Хаунтэ показал на мясо и на бурдюки, продолжая жевать.
– Где кружка? – спросил Маскалл, поднимая бурдюк.
Хаунтэ кивнул на глиняную чашку на полу. Маскалл поднял ее, развязал бурдюк и, зажав под мышкой, наполнил чашку. Попробовав жидкость, он обнаружил, что это неразбавленный спирт. Он опустошил чашку и почувствовал себя намного лучше.
Наполнив чашку во второй раз, Маскалл предложил ее Корпангу. Тот сделал один глоток, молча вернул питье и отказывался пить на протяжении всего их пребывания в пещере. Маскалл прикончил чашку и начал забывать о своих тревогах.
Направившись к веревке с мясом, он выбрал большой кусок и уселся на груду шкур, чтобы насладиться едой. Плоть была жесткой и грубой, но он никогда не пробовал ничего вкуснее. Он не мог опознать вкус, что было неудивительно в мире странных животных. Трапеза проходила в молчании. Корпанг немного поел стоя, после чего улегся на ворох шкур, внимательно следя за перемещениями других мужчин. Хаунтэ пока пить не стал.
Наконец Маскалл покончил с едой. Выпил еще одну чашку, удовлетворенно вздохнул и приготовился к беседе.
– Расскажи подробней о ваших женщинах, Хаунтэ.
Хаунтэ принес второй бурдюк и вторую чашку. Перекусил завязку зубами и начал пить чашку за чашкой. Затем сел, скрестив ноги, и повернулся к Маскаллу.
– Итак?
– Значит, они неприятны?
– Они смертоносны.
– Смертоносны? В каком смысле они могут быть смертоносными?
– Сам узнаешь. Я следил за тобой в лодке, Маскалл. Тебе было не по себе, верно?
– Я этого не скрываю. Иногда мне казалось, будто я внутри кошмара. В чем причина?
– В женской атмосфере Личсторма. В сексуальной страсти.
– Я не испытывал страсти.
– Это была она, первая стадия. Природа заманивает твоих людей в брак, но нас она пытает. Погоди, пока окажешься снаружи. Эти ощущения вернутся, только станут в десять раз хуже. Твое питье об этом позаботится… Как по-твоему, чем это кончится?
– Если бы я знал, не стал бы задавать тебе вопросы.
Хаунтэ громко рассмеялся.
– Салленбодэ.
– Хочешь сказать, это кончится тем, что я стану искать Салленбодэ?
– Но что из этого выйдет, Маскалл? Что она тебе даст? Сладкую, обморочную, белорукую, женскую похотливость?
Маскалл хладнокровно осушил еще одну чашку.
– С чего ей давать все это незнакомцу?
– По правде говоря, у нее ничего этого нет. Она даст тебе – а ты примешь, потому что выбора у тебя не будет – муку, безумие и, возможно, смерть.
– Может, в твоих словах и есть смысл, но мне они кажутся бредом. Зачем мне соглашаться на безумие и смерть?
– Затем, что тебя заставит твоя страсть.
– А как насчет тебя? – спросил Маскалл, кусая ногти.
– О, у меня есть мои мужские камни. Я защищен.
– И только они делают тебя не таким, как другие мужчины?
– Да, но давай без фокусов, Маскалл.
Некоторое время Маскалл пил молча.
– Значит, мужчины и женщины здесь враждуют друг с другом и не знают любви? – наконец спросил он.
– Ах, это волшебное слово… Сказать тебе, Маскалл, что такое любовь? Любовь между мужчиной и женщиной невозможна. Когда Маскалл любит женщину, на самом деле ее любят женские предки Маскалла. Но в этой стране все мужчины чисты. В них нет ничего женского.
– Откуда берутся мужские камни?
– О, это не диво. Где-то должны быть целые месторождения. Лишь они не дают миру стать только женским и превратиться в одну гигантскую массу приторной сладости, без индивидуальных форм.
– Однако эта самая сладость мучительна для мужчин?
– Жизнь абсолютного мужчины жестока. Избыток жизни губителен для тела. Как ей быть чем-то иным, кроме муки?
Внезапно Корпанг сел и обратился к Хаунтэ:
– Напоминаю о твоем обещании рассказать про Маспел.
Хаунтэ посмотрел на него со злобной улыбкой.
– Ха! Подземный человек ожил.
– Да, расскажи нам, – беззаботно вмешался Маскалл.
Хаунтэ выпил и усмехнулся.
– Что ж, история коротка и вряд ли того стоит, но раз вам интересно… Пять лет назад сюда явился странник и спрашивал про свет Маспела. Его звали Лодд, и он пришел с востока. Одним ясным летним утром он подошел ко мне, прямо перед входом в эту пещеру. Если попросите его описать… Не могу представить никого, подобного ему. Он выглядел таким гордым, благородным и надменным, что рядом с ним я почувствовал, будто моя кровь грязная. Можете догадаться, что не каждый вызывает у меня такое чувство. Теперь, в воспоминаниях, он кажется мне не столько надменным, сколько другим. Он произвел на меня такое впечатление, что я поднялся и дальше говорил с ним стоя. Он спросил, как попасть к горе Адаж. И добавил: «Говорят, иногда там виден свет Маспела. Ты что-нибудь об этом слышал?» Я сказал правду – что ничего об этом не знаю, а он ответил: «Что ж, я собираюсь на Адаж. И скажи тем, кто придет вслед за мной с той же целью, что им лучше поступить так же». На этом беседа завершилась. Он тронулся в путь, и я больше никогда его не видел и не слышал о нем.
– Значит, тебе не хватило любопытства последовать за ним?
– Нет, потому что стоило ему повернуться ко мне спиной, как весь мой интерес к нему загадочным образом пропал.
– Возможно, потому, что тебе не было от него проку.
Корпанг посмотрел на Маскалла.
– Наш путь означен.
– Похоже на то, – равнодушно откликнулся Маскалл.
Разговор на время стих. Тишина давила на Маскалла, и он забеспокоился.
– Какого цвета твоя кожа при свете дня, Хаунтэ? Мне она показалась странной.
– Долмовая, – ответил Хаунтэ.
– Смесь алфайера и синего, – объяснил Корпанг.
– Теперь понятно. Эти цвета сбивают чужаков с толку.
– Какие цвета есть в твоем мире? – поинтересовался Корпанг.
– Только три основных, а у вас их, похоже, пять, хотя я представить не могу, как такое возможно.
– Здесь есть два набора из трех основных цветов, – ответил Корпанг, – но поскольку один из цветов – синий – является общим для обоих наборов, всего получается пять основных цветов.
– Почему два набора?
– Из-за двух солнц. Бранчспелл дает синий, желтый и красный. Элппейн – алфайер, синий и джейл.
– Удивительно, что это объяснение не пришло мне в голову раньше.
– Вот еще один пример необходимой тройственности в природе. Синий есть существование, темнота, увиденная сквозь свет – противопоставление бытия и пустоты. Желтый есть связь. В желтом свете мы отчетливей всего видим связи между объектами. Красный есть чувство. Видя красный, мы обращаемся к своим личным чувствам… Что до цветов Элппейна, синий стоит в середине, а следовательно, означает не существование, но связь. Алфайер есть существование – очевидно, некая другая его разновидность.
Хаунтэ зевнул.
– В вашей подземной дыре водятся замечательные философы.
Маскалл встал и огляделся.
– Куда ведет второй проход?
– Сам посмотри, – ответил Хаунтэ.
Поймав его на слове, Маскалл пересек пещеру, откинул занавесь и скрылся в ночи. Хаунтэ вскочил и поспешил за ним.
Корпанг тоже встал, подошел к нетронутым бурдюкам со спиртом, развязал горловины и вылил содержимое на пол. Затем взял охотничьи копья и отломал наконечники. Не успел он сесть на прежнее место, как вернулись Хаунтэ и Маскалл. Быстрые, хитрые глаза хозяина сразу увидели, что произошло. Он улыбнулся и слегка побледнел.
– А ты не сидел без дела, приятель.
Корпанг смерил Хаунтэ своим выразительным, тяжелым взглядом.
– Я решил, что тебе стоит вырвать клыки.
Маскалл расхохотался.
– От вылезшей на свет жабы есть прок, Хаунтэ. Кто бы мог подумать?
Хаунтэ несколько минут пристально смотрел на Корпанга, затем испустил странный вопль, словно злой дух, и бросился на него. Мужчины сцепились, как дикие кошки. Они то катались по полу, то вновь оказывались на ногах, и Маскалл не мог понять, кто берет верх. Он не пытался их разнять. Ему в голову пришла мысль и, схватив два мужских камня, он со смехом выбежал через верхний вход на открытый ночной воздух.
Проем выходил на пропасть по ту сторону горы. Узкий выступ, присыпанный зеленым снегом, вел, извиваясь вдоль скалы, вправо. Другого пути не было. Маскалл швырнул камни за обрыв. Твердые и тяжелые в его ладони, они полетели как перышки, оставляя длинный хвост испарений. Маскалл смотрел им вслед, когда из пещеры выбежал Хаунтэ, а за ним и Корпанг. Хаунтэ возбужденно стиснул руку Маскалла.
– Что, во имя Крэга, ты натворил?
– Они отправились за борт, – сообщил Маскалл и снова принялся смеяться.
– Ах ты проклятый безумец!
Кожа Хаунтэ разгоралась и меркла, словно внутри у него дышал огонь. Внезапно, колоссальным усилием воли, он успокоился.
– Ты знаешь, что это меня убьет?
– А разве ты не потратил последний час на то, чтобы подготовить меня для Салленбодэ? Что ж, взбодрись и присоединяйся к приятной вечеринке.
– Ты говоришь это в шутку, но это печальная правда.
От злобной насмешливости Хаунтэ не осталось и следа. Он выглядел больным – однако теперь его лицо казалось благородней.
– Я бы пожалел тебя, Хаунтэ, если бы при этом мне также не пришлось жалеть самого себя. Теперь у нас троих одно дело. Кажется, ты этого еще не понял.
– Но к чему нам это дело? – негромко спросил Корпанг. – Неужели вы не в состоянии сдерживаться, пока не минует опасность?
Хаунтэ уставился на него дикими глазами.
– Нет. Призраки уже подступают ко мне.
Он мрачно сел, однако через минуту снова вскочил.
– И я не могу ждать… Игра началась.
Вскоре, придя к молчаливому согласию, они зашагали по карнизу. Хаунтэ шел первым. Выступ был узким, скользким и поднимался вверх, передвижение по нему требовало крайней осторожности. Путь озаряли светящиеся камни и снег.
Они преодолели около полумили, когда Маскалл, шедший вторым, споткнулся, ухватился за скалу и в конце концов сел.
– Работа алкоголя. Мои прежние ощущения возвращаются, но стали еще хуже.
Хаунтэ обернулся.
– Значит, ты обречен.
Маскалл понимал, где и с кем находится, однако ему казалось, будто на него напало черное, бесформенное, сверхъестественное существо, которое пытается его схватить. Он трясся от ужаса, но не мог пошевелиться. Пот огромными каплями стекал по его лицу. Кошмар наяву длился долго, то накатывая, то отступая. То казалось, будто видение вот-вот уйдет, то оно почти обретало форму – и Маскалл знал, что это его смерть. Внезапно призрак исчез; он был свободен. Свежий весенний ветерок обдувал его лицо; он слышал одинокое, неторопливое птичье пение; ему казалось, будто в его душе родилась поэма. За всю свою жизнь он не испытывал столь ослепительной, душераздирающей радости! Почти мгновенно это чувство тоже померкло.
Маскалл сел, провел рукой по глазам и покачнулся, словно человек, которого посетил ангел.
– Ты побелел, – заметил Корпанг. – Что произошло?
– Я пришел к любви через страдания, – просто ответил Маскалл.
Он поднялся. Хаунтэ мрачно посмотрел на него.
– Ты не опишешь этот путь?
Маскалл ответил медленно и задумчиво:
– В Мэттерплее я видел, как грозовые облака разряжаются и становятся окрашенными, живыми существами. Точно так же мои черные, хаотичные страдания будто слились и породили новый вид радости. Радости, которая была бы невозможна без предшествовавшего ей кошмара. Это не случайно; таков замысел Природы. На меня только что снизошло озарение… Вы, мужчины Личсторма, останавливаетесь на полпути. Доходите лишь до страданий, не догадываясь, что это родовые муки.
– Если это так, то ты великий первопроходец, – пробормотал Хаунтэ.
– Чем это чувство отличается от обычной любви? – спросил Корпанг.
– В нем было все, что есть в любви, помноженное на неистовство.
Корпанг задумчиво потер подбородок.
– Однако мужчинам Личсторма никогда не достичь его, потому что в них слишком много мужского.
Хаунтэ побледнел.
– Почему мы должны страдать в одиночку?
– Природа капризна и жестока, справедливость ей неведома… Следуй за нами, Хаунтэ, и спасешься от всего этого.
– Посмотрим, – пробормотал Хаунтэ. – Быть может, я так и поступлю.
– Далеко ли до Салленбодэ? – спросил Маскалл.
– Нет. Она живет под нависающей вершиной Сарклэша.
– Что произойдет сегодня? – Маскалл обращался к самому себе, однако на его вопрос ответил Хаунтэ.
– Не жди ничего приятного, несмотря на то что с тобой только что произошло. Она не женщина, а воплощение чистого секса. Твоя страсть придаст ей человеческий облик – но лишь на мгновение. Чтобы изменить ее навсегда, нужно наделить ее душой.
– Быть может, ее можно изменить навсегда.
– Для этого тебе недостаточно желать ее; она тоже должна желать тебя. Но с чего ей тебя желать?
– Обычно все выходит не так, как ожидаешь, – ответил Маскалл, покачав головой. – Нам пора в путь.
Они пошли дальше. Карниз продолжал подниматься, но, обогнув скалу, Хаунтэ сошел с него и принялся карабкаться по крутой вымоине, которая вела прямо вверх. Здесь им пришлось цепляться руками и ногами. Все это время Маскалл думал лишь о всепоглощающей сладости, которую только что испытал.
Ровная площадка наверху оказалась сухой и пружинистой. Снега больше не было, появились яркие растения. Хаунтэ резко свернул влево.
– Очевидно, мы под вершиной, – сказал Маскалл.
– Верно, и через пять минут ты увидишь Салленбодэ.
Произнося эти слова, Маскалл с изумлением отметил нежную чувствительность своих губ. Касаясь друг друга, они посылали разряды возбуждения по всему его телу.
Трава тускло мерцала. Перед путниками возникло огромное дерево со светящимися ветвями. С них свисало множество красных плодов, напоминавших фонарики, однако листьев не было. Под деревом сидела Салленбодэ. Ее дивный свет – смесь джейла и белого – мягко сиял в темноте. Она сидела, выпрямившись, скрестив ноги, и спала. На ней было удивительное кожаное одеяние, начинавшееся как перекинутый через плечо плащ и заканчивавшееся свободными штанами, не доходившими до колен. Ее руки легко касались друг друга, в одной ладони она держала наполовину съеденный плод.
Встав над ней, Маскалл принялся разглядывать ее с большим интересом. Он подумал, что никогда не видел никого и вполовину столь женственного. Плоть Салленбодэ была такой мягкой, что словно плавилась. Черты лица были столь невыразительными, что едва напоминали человеческие; только губы были полными, сочными и чувственными. Своей яркостью они напоминали всплеск живой воли в дремотной протоплазме. Неопределенного цвета волосы, длинные и спутанные, были распущены и для удобства заправлены сзади в одежду.
Корпанг выглядел спокойным и угрюмым, но двое других мужчин явно испытывали возбуждение. Сердце Маскалла гулко билось в грудной клетке. Хаунтэ потянул его и сказал:
– У меня такое чувство, будто голову отрывают от плеч.
– Что это значит?
– Однако есть в этом некая ужасная радость, – добавил Хаунтэ с болезненной улыбкой.
Он положил ладонь на плечо женщины. Та тихо проснулась, посмотрела на мужчин, улыбнулась и продолжила есть фрукт. Маскалл не думал, что она достаточно разумна, чтобы говорить. Внезапно Хаунтэ рухнул на колени и поцеловал ее в губы.
Она не оттолкнула его. Пока длился поцелуй, Маскалл потрясенно наблюдал, как меняется ее лицо. Черты оформились и стали человеческими, почти властными. Улыбка померкла, женщина нахмурилась, отшвырнула Хаунтэ, поднялась и по очереди оглядела мужчин из-под изогнутых бровей. Маскалл был последним; она долго изучала его лицо, однако ничем не выдала своих мыслей.
Тем временем Хаунтэ вновь приблизился к ней, спотыкаясь и ухмыляясь. Она молча терпела, но стоило его губам коснуться ее губ во второй раз, как он с изумленным криком отлетел назад, словно коснулся электрического провода, ударился затылком о землю и замер без движения.
Корпанг кинулся было ему на помощь, но, увидев, что произошло, не стал его трогать.
– Маскалл, быстро иди сюда!
Склонившись над Хаунтэ, Маскалл увидел, как меркнет свет на его коже. Он был мертв. Его лицо исчезло – голова раскололась надвое, словно от ужасного удара топором, и источала кровь странного цвета.
– Падение тут ни при чем, – сказал Маскалл.
– Нет. Это сделала Салленбодэ.
Маскалл быстро повернулся к женщине. Та вновь уселась на землю. Ее лицо утратило разумность, и она снова улыбалась.

Глава 19
Салленбодэ

Обнаженная кожа Салленбодэ мерцала во мраке, но скрытые одеждой части ее тела были невидимы. Маскалл посмотрел на ее бездумное улыбающееся лицо и вздрогнул. Странные ощущения охватили его тело.
Корпанг заговорил из темноты:
– Она похожа на злого, смертоносного духа.
– Это было все равно что намеренно поцеловать молнию.
– Хаунтэ обезумел от страсти.
– Как и я, – тихо произнес Маскалл. – Мое тело будто наполнено камнями, и все они трутся друг о друга.
– Этого я и боялся.
– Похоже, мне тоже придется ее поцеловать.
Корпанг потянул его за руку.
– Ты окончательно лишился мужества?
Однако Маскалл нетерпеливо высвободился, нервно дернул себя за бороду и посмотрел на Салленбодэ. Ее губы подрагивали. Простояв так несколько минут, Маскалл шагнул вперед, склонился над женщиной и поднял ее на руки. Прислонил вертикально к шероховатому стволу и поцеловал.
Ледяной шок, похожий на удар ножом, сотряс его тело. Он подумал, что это смерть, и потерял сознание.
Когда он пришел в себя, Салленбодэ держала его за плечо на расстоянии вытянутой руки, всматриваясь ему в лицо мрачными глазами. Он не сразу ее узнал; это была совсем не та женщина, которую он поцеловал. Затем он постепенно понял, что это лицо вызвал к жизни поступок Хаунтэ. Маскалла охватило великое спокойствие; дурные чувства испарились.
Салленбодэ ожила. Ее кожа была упругой, черты лица – сильными, глаза властно сверкали. Она была высокой и стройной, но медлительной в жестах и движениях. Ее лицо не было красивым – вытянутое и бледное, нижнюю половину пересекал рот, подобный огненному рву. Чувственные губы, густые брови. В ней не было ничего вульгарного – она казалась царственнейшей из женщин. На вид ей было не больше двадцати пяти.
Очевидно, устав от его пытливого взгляда, она легко оттолкнула Маскалла и опустила руку, изогнув губы в длинной, напоминавшей лук улыбке.
– Кого я должна благодарить за этот дар жизни?
Ее голос был глубоким, неторопливым и странным. Маскаллу показалось, будто он спит.
– Меня зовут Маскалл.
Она жестом велела ему приблизиться на шаг.
– Послушай, Маскалл. Множество мужчин вытягивали меня в этот мир, но не могли удержать в нем, поскольку я этого не хотела. Однако ты вытащил меня сюда навеки, к добру или к худу.
Маскалл протянул руку к невидимому трупу и тихо спросил:
– А что ты скажешь о нем?
– Кто это был?
– Хаунтэ.
– Значит, Хаунтэ. Новости быстро разлетятся. Он был известным человеком.
– Это ужасное происшествие. Не могу представить, будто ты убила его намеренно.
– Мы, женщины, наделены ужасной силой, но это наша единственная защита. Мы не желаем этих визитов. Мы их ненавидим.
– Я тоже мог погибнуть.
– Вы пришли вместе?
– Нас было трое. Корпанг все еще стоит вон там.
– Я вижу слабо мерцающий силуэт. Чего ты от меня хочешь, Корпанг?
– Ничего.
– Тогда уходи и оставь меня с Маскаллом.
– Нет нужды, Корпанг. Я иду с тобой.
– Значит, это не то наслаждение? – спросил тихий, серьезный голос из темноты.
– Нет, то наслаждение не вернулось.
Салленбодэ стиснула его руку.
– О каком наслаждении вы говорите?
– О предчувствии любви, которое я недавно испытал.
– Но что ты чувствуешь сейчас?
– Покой и свободу.
Лицо Салленбодэ напоминало бледную маску, за которой скрывалось неторопливое бурное море примитивных страстей.
– Не знаю, чем это кончится, Маскалл, но пока мы будем держаться вместе. Куда вы направляетесь?
– К Адажу, – ответил Корпанг, выходя вперед.
– Но зачем?
– Мы повторяем путь Лодда, который отправился туда много лет назад в поисках света Маспела.
– Это свет иного мира.
– Ваша цель благородна. Но разве женщины не могут видеть этот свет?
– При одном условии, – сказал Корпанг. – Они должны забыть свой пол. Женственность и любовь принадлежат жизни, а Маспел – выше жизни.
– Забирай всех остальных мужчин, – ответила Салленбодэ. – Маскалл принадлежит мне.
– Нет. Я здесь не для того, чтобы вручить Маскалла любовнице, а для того, чтобы напомнить ему о более благородных материях.
– Ты хороший человек. Но вдвоем вам никогда не отыскать путь к Адажу.
– Тебе он знаком?
Женщина вновь стиснула руку Маскалла.
– Что есть любовь, которую презирает Корпанг?
Маскалл внимательно посмотрел на нее. Салленбодэ продолжила:
– Любовь – это то, что готово исчезнуть и раствориться в пустоте ради возлюбленного.
Корпанг наморщил лоб.
– Великодушная влюбленная женщина – это что-то новое.
Маскалл отстранил его рукой и сказал Салленбодэ:
– Ты думаешь о жертве?
Она посмотрела себе на ноги и улыбнулась.
– Какая разница, о чем я думаю? Скажи, вы отправляетесь сразу – или хотите сперва отдохнуть? Дорога до Адажа трудна.
– Что ты задумала? – спросил Маскалл.
– Я немного провожу вас. Когда мы достигнем хребта между Сарклэшем и Адажем, быть может, я поверну назад.
– А потом?
– Потом, если будет светить луна, вы можете оказаться на месте до рассвета. Но если нет, это маловероятно.
– Я спрашивал не об этом. Что будет с тобой, когда мы расстанемся?
– Я вернусь куда-нибудь. Возможно, сюда.
Маскалл приблизился к ней, чтобы получше изучить ее лицо.
– Ты вернешься к… прежнему состоянию?
– Нет, Маскалл, хвала небесам.
– Тогда как ты будешь жить?
Салленбодэ спокойно убрала ладонь, которую он положил ей на руку. В ее глазах танцевало пламя.
– А кто сказал, что я буду жить?
Маскалл ошеломленно моргнул. Прошло несколько секунд, прежде чем он заговорил вновь:
– Вы, женщины, идете на большие жертвы. Ты знаешь, что я не смогу оставить тебя в таком состоянии.
Их глаза встретились. Ни один не отвел взгляда и не испытал неловкости.
– Ты всегда будешь щедрейшим из мужчин, Маскалл. А теперь идем… Корпанг – личность целеустремленная, и меньшее, что мы, не столь целеустремленные личности, можем сделать, это помочь ему достичь цели. Не следует интересоваться, стоит ли эта цель целеустремленных людей того, чтобы ее достигать.
– Если это хорошо для Маскалла, значит, хорошо и для меня.
– Что ж, ни один сосуд не вместит больше своего объема.
Корпанг криво улыбнулся.
– Похоже, за время своего долгого сна ты обрела мудрость.
– Да, Корпанг. Я повидала много мужчин и изучила много сознаний.
Когда они тронулись в путь, Маскалл вспомнил Хаунтэ.
– Разве нам не стоит похоронить беднягу?
– Завтра к этому времени нам самим понадобятся похороны. Всем, кроме Корпанга.
– У нас нет инструментов, так что будь по-твоему. Его убила ты, но настоящий убийца – я. Я украл защищавший его свет.
– Без сомнения, эту смерть искупила жизнь, которую ты мне дал.
Они двинулись в направлении, противоположном тому, откуда пришли трое мужчин. Через несколько шагов снова появился зеленый снег. Ровная земля кончилась, и они начали подниматься по лишенному троп крутому горному склону. Снег и камни мерцали, тела путников светились; все остальное окутывал мрак. Туман клубился вокруг, но кошмары больше не мучили Маскалла. Дул ровный, холодный, чистый ветер. Они шли цепочкой, Салленбодэ – впереди; ее движения были неторопливыми и завораживающими. Корпанг шел последним. Его суровые глаза видели только соблазнительную девицу и потерявшего голову мужчину.
Они долго продвигались вверх по неровному, каменистому склону. Он был таким крутым, что любой ошибочный шаг мог стать последним. Справа была возвышенность. Через некоторое время косогор слева сменился ровной местностью – судя по всему, они выбрались на другой горный отрог. Поднимавшийся справа склон тянулся еще несколько сотен ярдов. Затем Салленбодэ резко свернула влево, и они оказались на ровной площадке.
– Мы на хребте, – сообщила женщина, остановившись.
Мужчины подошли к ней, и в это мгновение луна пробилась сквозь облака, озарив пейзаж.
Маскалл вскрикнул. Дикая, благородная, одинокая красота открывшегося зрелища застала его врасплох. Тиргелд стоял высоко в небе слева, за спинами путниками. Прямо перед ними, подобно невероятно широкой, полого спускавшейся дороге, протянулся огромный хребет, который вел к Адажу, хотя самого Адажа видно не было. В самых узких местах ширина хребта была не меньше двухсот ярдов. Его покрывал зеленый снег, в некоторых местах полностью; в других торчали черные зубы голых скал. С того места, где они стояли, нельзя было различить склонов хребта и того, что лежало внизу. Справа, на севере, пейзаж был размытым и нечетким. Там не было гор, и простиралась далекая низинная страна Бэри. Однако слева высился целый лес могучих пиков, тянувшийся в лунном свете, насколько хватало глаз. Все они зеленовато поблескивали и все обладали удивительными нависающими вершинами, характерными для гряды Личсторм. Вершины эти были фантастической формы, и отличались друг от друга. В долине напротив клубился туман.
Сарклэш представлял собой массивную гору в форме подковы. Два ее конца смотрели на запад и были отделены друг от друга милей пустоты. Северный конец переходил в хребет, на котором стояли путники. Южный конец представлял собой длинную череду скал на той стороне горы, где находилась пещера Хаунтэ. Их соединял крутой склон, который только что преодолели путники. Один из пиков Сарклэша был скрыт во мраке.
На юго-западе высилось множество горных вершин, кроме того, несколько пиков невероятной высоты виднелись за южной стороной подковы.
Маскалл повернулся к Салленбодэ, чтобы задать вопрос, но, впервые увидев ее в лунном свете, утратил дар речи. Похожий на рану рот больше не доминировал над другими чертами, и бледное, как слоновая кость, женственное лицо внезапно стало почти красивым. Губы казались длинной, чувственной кривой цвета роз. Волосы странно сочетали коричневый цвет с малиновым. Маскалл был потрясен; он подумал, что она скорее напоминает духа, чем женщину.
– Что тебя удивило? – с улыбкой спросила Салленбодэ.
– Ничего. Однако я бы хотел увидеть тебя при свете солнца.
– Возможно, этого никогда не произойдет.
– Должно быть, твоя жизнь очень одинока.
Она вгляделась в его лицо мерцающими черными глазами.
– Почему ты боишься говорить о своих чувствах, Маскалл?
– Вещи словно раскрываются передо мной, подобно рассвету, но что это значит, я сказать не могу.
Салленбодэ рассмеялась.
– Уж точно не приближение ночи.
Корпанг, пристально смотревший вдоль хребта, вмешался в их разговор.
– Дорога ясна, Маскалл. Если хочешь, я пойду один.
– Нет, мы пойдем вместе. Салленбодэ отправится с нами.
– Недалеко, – ответила женщина, – не к самому Адажу, чтобы померяться силой с невидимым могуществом. Тот свет не для меня. Я знаю, как отвергать любовь, но я никогда ее не предам.
– Кто знает, что мы найдем на Адаже и что произойдет? Корпангу известно не больше, чем мне.
Корпанг посмотрел ему в лицо.
– Маскалл, ты прекрасно знаешь, что никогда не осмелишься приблизиться к тому ужасному огню в обществе красивой женщины.
Маскалл смущенно усмехнулся.
– Корпанг умалчивает, что я намного лучше знаком со светом Маспела, чем он сам, и что если бы не случайная встреча со мной, он бы по-прежнему возносил свои молитвы в Треле.
– И все же, должно быть, он говорит правду, – ответила Салленбодэ, переводя взгляд с одного мужчины на другого.
– И потому мне нельзя…
– Пока я с тобой, Маскалл, я буду убеждать тебя идти вперед, а не назад.
– Рано ссориться, – заметил он с вымученной улыбкой. – Без сомнения, все разъяснится.
Салленбодэ принялась разбрасывать ногой снег.
– Во сне я приобщилась к еще одной мудрости, Корпанг.
– Поделись же со мной.
– Мужчины, живущие по законам и правилам, – паразиты. Другие тратят силу, чтобы извлечь эти законы из пустоты на свет дня, однако законопослушные люди живут припеваючи – сами они ничего не завоевали.
– Некоторым дано открывать, другим – сохранять и улучшать. Ты не можешь винить меня за то, что я желаю Маскаллу добра.
– Нет, но дитя не может стать поводырем грозы.
Они в ряд зашагали по гребню хребта, с Салленбодэ посередине.
Дорога плавно снижалась и была относительно ровной. Судя по всему, температура замерзания здесь была выше, чем на Земле: несколько дюймов снега, по которым они прошли, показались их босым ногам почти теплыми. Подошвы Маскалла к этому моменту напоминали толстую шкуру. Озаренный луной снег был ослепительно-зеленым. Косые, укороченные тени путников были четкими и красно-черными. Маскалл, который шел справа от Салленбодэ, все время глядел влево, на созвездие великолепных далеких вершин.
– Ты не можешь принадлежать этому миру, – сказала Салленбодэ. – Мужчин твоего сорта здесь не встретишь.
– Верно, я прилетел сюда с Земли.
– Она больше нашего мира?
– Думаю, меньше. Маленькая планетка, перенаселенная мужчинами и женщинами. С таким количеством людей только строгие законы могут спасти от хаоса, и потому законы там железные. Поскольку приключения невозможны без нарушения этих законов, дух приключений землянам больше не ведом. Повсюду безопасность, вульгарность и завершенность.
– Ненавидят ли там мужчины женщин, а женщины – мужчин?
– Нет, встречи полов приятны, хоть и постыдны. Они приносят столь острое удовольствие, что на сопутствующий стыд никто не обращает внимания. Ненависти нет, разве что между немногими эксцентричными личностями.
– Тот стыд, очевидно, является рудиментом нашей личстормской страсти. Но скажи, зачем ты явился сюда?
– Быть может, за новыми впечатлениями. Старые меня больше не интересуют.
– Сколько времени ты провел в этом мире?
– Кончается мой четвертый день здесь.
– Тогда расскажи, что ты видел и совершил за эти четыре дня. Ты ведь не сидел сложа руки.
– Меня постигли ужасные бедствия.
Он кратко изложил события, имевшие место с момента его первого пробуждения в алой пустыне. Салленбодэ слушала, прикрыв глаза, время от времени кивая головой. Лишь дважды она прервала его. Когда он описал смерть Тайдомин, Салленбодэ тихо произнесла:
– Никто из нас, женщин, по праву природы не должен уступать Тайдомин в жертвенности. За один этот поступок я почти люблю ее, хотя она причинила тебе зло.
А про Глимейл сказала:
– Этой девушкой с возвышенной душой я восхищаюсь больше других. Она слушала только свой внутренний голос. Кому из нас хватит силы так поступить?
Когда рассказ Маскалла подошел к концу, Салленбодэ заметила:
– Тебе не кажется странным, что женщины, которых ты встречал, были намного благородней мужчин?
– Я это признаю. Мы, мужчины, часто жертвуем собой, но лишь по весомой причине. Для вас, женщин, причина сойдет почти любая. Вы любите сам акт принесения себя в жертву – из-за вашего врожденного благородства.
Салленбодэ повернула голову и одарила Маскалла столь гордой и в то же время нежной улыбкой, что он умолк.
Некоторое время они шли в тишине, затем Маскалл сказал:
– Теперь ты понимаешь, что я за человек. Во мне много жестокости, еще больше слабости, почти нет жалости к другим… О, это было кровавое путешествие!
Салленбодэ положила ладонь ему на руку.
– Я бы справилась ничуть не лучше.
– Ничего хорошего о моих преступлениях не скажешь.
– Мне ты кажешься одиноким гигантом, который сам не знает, что ищет… Величайшим в мире… У тебя хотя бы нет повода искать женщин.
– Спасибо, Салленбодэ, – ответил он с озабоченной улыбкой.
– Людям следует остерегаться там, где проходит Маскалл. Ты сметаешь все со своего пути. Идешь, не глядя ни вправо, ни влево.
– Смотри, как бы тебя тоже не смело, – мрачно посоветовал Корпанг.
– Маскалл сделает со мной все, что пожелает, старикан! И что бы он ни сделал, я его поблагодарю… У тебя же вместо сердца мешок с пылью. Кто-то когда-то описал тебе любовь. Ты попросил, чтобы тебе ее описали. Ты слышал, что это мелкое, робкое, эгоистичное удовольствие. Ты заблуждаешься: любовь неистова, и насмешлива, и шутлива, и кровава… Откуда тебе знать.
– У эгоизма немало масок.
– Если женщина готова пожертвовать всем, что в этом эгоистичного?
– Только не обманывай себя. Действуй решительно, или судьба быстро настигнет вас обоих.
Салленбодэ посмотрела на него сквозь ресницы.
– Ты имеешь в виду смерть? Не только мою, но и его?
– Ты зашел слишком далеко, Корпанг, – сказал Маскалл, помрачнев. – Ты не судья наших судеб.
– Если тебе не нравится искренний совет, позволь мне уйти вперед.
Салленбодэ удержала его своими неторопливыми легкими пальцами.
– Я хочу, чтобы ты остался с нами.
– Зачем?
– Думаю, ты можешь знать, о чем говоришь. Я не хочу причинять вред Маскаллу. Вскоре я вас покину.
– Это будет к лучшему, – ответил Корпанг.
Маскалл выглядел сердитым.
– Решать буду я. Салленбодэ, пойдешь ли ты дальше или вернешься назад, я останусь с тобой. Я принял решение.
Ее лицо озарилось радостью, несмотря на попытки скрыть это.
– Почему ты хмуришься, Маскалл?
Он не ответил и продолжил шагать с насупленными бровями. Через десяток шагов резко остановился.
– Салленбодэ, подожди!
Его спутники замерли. Корпанг выглядел озадаченным, но Салленбодэ улыбнулась. Маскалл молча наклонился и поцеловал ее в губы. Затем отпустил женщину и повернулся к Корпангу.
– Как ты в своей великой мудрости истолкуешь этот поцелуй?
– Не нужно великой мудрости, чтобы толковать поцелуи, Маскалл.
– С этого момента не смей вставать между нами. Салленбодэ принадлежит мне.
– В таком случае я умолкаю. Но ты обречен.
И больше он не сказал своим спутникам ни слова.
Глаза женщины мрачно блеснули.
– Теперь все изменилось, Маскалл. Куда ты меня ведешь?
– Выбирай сама.
– Мужчина, которого я люблю, должен пройти свой путь до конца. Иного я не допущу. Ты не должен уступить Корпангу.
– Куда пойдешь ты, пойду и я.
– А я, пока длится твоя любовь, пойду с тобой к Адажу.
– Ты сомневаешься в ее долговечности?
– Хотела бы я не сомневаться… Теперь я расскажу тебе то, что не желала говорить прежде. Сколько продлится твоя любовь, столько продлится и моя жизнь. Когда ты меня разлюбишь, я умру.
– Но почему? – медленно спросил Маскалл.
– Это обязательство ты взял на себя, когда поцеловал меня в первый раз. Я не собиралась тебе говорить.
– Хочешь сказать, что если бы я ушел один, ты бы умерла?
– У меня нет другой жизни, кроме той, что дал мне ты.
Он скорбно посмотрел на нее, не пытаясь ответить, и медленно обхватил ее руками. Во время этого объятия Маскалл сильно побледнел, а Салленбодэ и вовсе стала белой как мел.
Несколько минут спустя они продолжили путь к Адажу.
Они шли около двух часов. Тиргелд поднялся выше и сместился к югу. Они спустились на много сотен футов, и местность начала меняться к худшему. Тонкий слой снега сменился влажной, болотистой почвой. Теперь они шли по травянистым кочкам и топям, поскальзываясь и пачкаясь в грязи. Разговор прервался; Салленбодэ шла впереди, а мужчины следовали за ней. Южная половина ландшафта стала еще величественней. Зеленоватый свет яркой луны, сиявший на зеленых от снега вершинах, превращал их в призрачный мир. Ближайшая гора возвышалась на той стороне долины, на юге, в пяти милях от путников. Это был тонкий, неприступный, головокружительный шпиль из черного камня, на слишком крутых склонах которого не задерживался снег. Выгнутый вверх огромный каменный рог вырастал из вершины. Эта гора долгое время являлась для них ключевым объектом местности.
Постепенно весь хребет пропитался влагой. Губчатая почва лежала на непроницаемой скале, вдыхая влажные туманы ночью и выдыхая днем, под лучами Бранчспелла. Идти стало сперва неприятно, затем трудно и наконец опасно. Никто из путников не мог отличить твердую землю от трясины. Салленбодэ по пояс провалилась в яму со слизью; Маскалл спас ее, но после этого случая сам возглавил отряд. Следующим пострадал Корпанг. Исследуя новый путь, он ушел в жидкую грязь по самые плечи и едва избежал отвратительной смерти. Маскалл извлек его, рискуя собственной жизнью, и они двинулись дальше, однако стало только хуже. Приходилось проверять каждый шаг, прежде чем перенести вес тела на ногу, и эта проверка часто не помогала. Все они столько раз искупались в грязи, что теперь напоминали не людей, а ходячие колонны, с ног до головы облепленные черной слякотью. Труднее всех пришлось Маскаллу. Ему не только выпала утомительная работа первопроходца, но и приходилось постоянно вызволять спутников из неприятностей. Без него они бы не справились.
Преодолев особенно тяжелое место, они остановились, чтобы собраться с силами. Корпанг тяжело дышал, Салленбодэ была тихой, вялой и подавленной.
Маскалл с сомнением посмотрел на них и спросил:
– Так будет и дальше?
– Думаю, нет, – ответила Салленбодэ. – Мы должны быть рядом с перевалом Морнстэб. После него дорога снова пойдет вверх и, наверное, станет лучше.
– Ты бывала здесь раньше?
– Однажды я побывала на перевале, но тогда было не так плохо.
– Ты устала, Салленбодэ.
– И что с того? – спросила она, слабо улыбнувшись. – За ужасного возлюбленного приходится платить.
– Мы не доберемся туда сегодня, а потому предлагаю остановиться в первом же укрытии, которое нам попадется.
– Как пожелаешь.
Маскалл расхаживал туда-сюда, в то время как его спутники сидели.
– Ты о чем-нибудь жалеешь? – внезапно спросил он.
– Нет, Маскалл. Я ни о чем не жалею.
– Твои чувства остались прежними?
– Любовь не может идти на попятную, только вперед.
– Да, всегда вперед. Так и есть.
– Нет, я имела в виду не это. Существует кульминация, но когда она достигнута, любовь должна стать жертвой, если по-прежнему хочет подниматься.
– Что за жуткая вера, – произнес Маскалл тихим голосом, бледнея под слоем грязи.
– Быть может, я противоречу сама себе… Я устала. Сама не знаю, что чувствую.
Несколько минут спустя они встали и снова пустились в путь, а через полчаса достигли перевала Морнстэб.
Здесь было суше; влага из почвы уходила в расщелины на севере. Салленбодэ привела их на северный край хребта, чтобы продемонстрировать ландшафт. Перевал возник в результате огромного оползня по обеим сторонам хребта, в самой низкой его точке. Огромные изломанные террасы из земли и камня, поросшие чахлой растительностью, спускались к Бэри. Здесь можно было сойти вниз, но путь предстоял нелегкий. По обеим сторонам оползня, к востоку и к западу, хребет уходил вниз длинной чередой жутких голых скал. Низкая дымка скрывала Бэри из виду. Царила полная тишина, нарушаемая только грохотом невидимого водопада.
Маскалл и Салленбодэ опустились на валун, лицом к открытой местности. Луна стояла высоко в небе прямо за ними. Было светло, почти как на Земле днем.
– Сегодняшний вечер похож на жизнь, – сказала Салленбодэ.
– Почему?
– Вокруг и над нами – такая красота, под ногами – такая мерзость.
Маскалл вздохнул.
– Бедная девочка, ты несчастна.
– А ты? Ты счастлив?
Он задумался, потом ответил:
– Нет. Нет, несчастлив. Любовь не есть счастье.
– А что же это, Маскалл?
– Тревога, непролитые слезы, мысли, слишком величественные для нашей души…
– Да, – согласилась Салленбодэ.
Некоторое время спустя она спросила:
– Зачем нас создали? Чтобы мы прожили несколько лет и исчезли?
– Говорят, мы будем жить снова.
– Правда, Маскалл?
– Быть может, в Маспеле, – задумчиво произнес он.
– И что это будет за жизнь?
– Без сомнения, мы встретимся вновь. Любовь слишком чудесна и загадочна, чтобы оставаться незавершенной.
Салленбодэ поежилась и отвернулась от него.
– Эта мечта неверна. Любовь завершается здесь.
– Как такое возможно, если рано или поздно ее жестоко прерывает Судьба?
– Она завершается страданиями… О, почему мы всегда должны радоваться? Неужели мы не можем страдать – страдать вечно? Маскалл, пока любовь не сокрушит наш дух, окончательно и бесповоротно, мы не начнем чувствовать себя.
Маскалл встревоженно посмотрел на нее.
– Разве воспоминание о любви может быть ценнее, чем она сама и реальность?
– Ты не понимаешь. Эти страдания ценнее всего прочего. – Она схватила его. – О, если бы ты только мог заглянуть в мои мысли, Маскалл! Ты бы увидел такие странные вещи… Я не могу объяснить. Все так запутанно, даже для меня… Эта любовь отличается от того, что я представляла.
Он снова вздохнул.
– Любовь – крепкое зелье. Возможно, слишком крепкое для человека. И я думаю, что она по-разному нас мотивирует.
Они сидели рядом, глядя перед собой невидящими глазами.
– Не имеет значения, – наконец произнесла Салленбодэ с улыбкой, вставая. – Вскоре все закончится, так или иначе. Пойдем, нам пора!
Маскалл тоже поднялся.
– Где Корпанг? – равнодушно спросил он.
Они посмотрели за хребет, в сторону Адажа. В том месте, где они стояли, ширина хребта составляла почти милю. Он заметно снижался к южному краю, придавая местности видимость сильного крена. На западе равнина расстелилась на тысячи ярдов, после чего высокий, крутой травянистый холм пересекал хребет от края до края, подобно гигантской волне, готовой обрушиться. За ним ничего не было видно. Гребень этого холма венчал длинный ряд огромных каменных столбов, ярко блестевших в лучах луны на фоне темного неба. Столбов было около тридцати, и регулярные промежутки между ними не оставляли сомнений, что их создали люди. Некоторые стояли вертикально, однако другие кренились так сильно, что вся колоннада выглядела очень древней. Корпанг поднимался на холм и был уже недалеко от вершины.
– Он спешит к цели, – заметил Маскалл, с циничной улыбкой наблюдая за энергичным восхождением.
– Небеса не откроются перед Корпангом, – ответила Салленбодэ. – Он может не торопиться… Что эти столбы тебе напоминают?
– Возможно, вход в некий величественный храм. Кто мог их здесь поставить?
Она не ответила. Они смотрели, как Корпанг достиг вершины холма и скрылся за столбами.
Затем Маскалл снова повернулся к Салленбодэ.
– Теперь мы одни в этом одиноком мире.
Она пристально оглядела его.
– Наша последняя ночь на этой земле должна быть величественной. Я готова идти дальше.
– Не думаю, что ты в состоянии идти. Лучше немного спустимся по перевалу и найдем укрытие.
Она слабо улыбнулась.
– Сегодня мы не будем исследовать наши бренные тела. Я хочу, чтобы ты достиг Адажа, Маскалл.
– В таком случае тем более давай отдохнем, потому что подъем предстоит долгий и тяжелый. Кто знает, какие трудности нас ждут?
Салленбодэ сделала несколько шагов вперед, обернулась и протянула к нему руку.
– Идем, Маскалл!
Когда они преодолели половину расстояния, отделявшего их от подножия холма, Маскалл услышал барабан. Звук шел из-за холма и был громким, четким, почти взрывным. Маскалл посмотрел на Салленбодэ, но та, казалось, ничего не заметила. Минуту спустя небеса позади и над длинной цепью каменных столбов на вершине холма озарило странное сияние. Лунный свет там померк; черные столбы выделялись на огненном фоне. Это был свет Маспела. С каждым мгновением он становился все ярче, необычней и ужасней. Сверхъестественный и неописуемый, он не имел цвета и ни на что не походил. Душа Маскалла воспарила. Он замер с раздувающимися ноздрями и жуткими глазами.
Салленбодэ легко коснулась его.
– Что ты видишь, Маскалл?
– Свет Маспела.
– Я ничего не вижу.
Свет разгорался, пока Маскалл не утратил представление о том, где находится. Сияние стало еще яростней и ослепительней. Маскалл забыл про существование Салленбодэ. Барабанный бой оглушал. Каждый удар напоминал ошеломительный раскат грома, бивший по небу и сотрясавший воздух. Наконец удары слились в один, и мир содрогнулся от непрерывного громового рева. Однако ритм сохранился: четыре четверти, с акцентом на третьем такте, по-прежнему пульсировали в атмосфере, только теперь на фоне грома, а не тишины.
Сердце Маскалла колотилось как безумное. Его тело стало тюрьмой. Он хотел сбросить ее, взлететь и слиться с безупречной вселенной, которая начала открываться перед ним.
Внезапно Салленбодэ обхватила Маскалла руками и принялась страстно целовать. Он не отреагировал – он не почувствовал ее поцелуев. Она отпустила его и, понурив голову, пошла прочь, обратно к перевалу Морнстэб. Из ее глаз текли слезы.
Несколько минут спустя сияние начало меркнуть. Гром стих. Вновь засияла луна, озарив каменные столбы и склон холма. Вскоре сверхъестественный свет полностью погас, однако барабан продолжал тихо выбивать приглушенный ритм где-то за холмом. Маскалл отчаянно вздрогнул и огляделся, словно очнувшись ото сна.
Он увидел Салленбодэ, медленно бредущую прочь в нескольких сотнях ярдов от него. Зрелище это разбило ему сердце. Он кинулся за ней, призывая ее… Она не обернулась. Когда расстояние между ними сократилось вдвое, она внезапно споткнулась и упала. Салленбодэ не поднялась, а осталась лежать неподвижно.
Он подбежал к ней и склонился над ее телом. Его худшие страхи подтвердились. Жизнь покинула Салленбодэ.
Под слоем грязи на ее лице застыла вульгарная, отвратительная ухмылка Кристалмена, однако Маскалл этого не заметил. Никогда еще Салленбодэ не казалась ему такой красивой.
Он долго стоял рядом с ней на коленях. Он плакал – но между рыданиями поднимал голову и прислушивался к далекому барабану.
Прошел час, другой. Тиргелд переместился на юго-запад. Маскалл взвалил безжизненное тело Салленбодэ на плечи и зашагал к перевалу. Его больше не заботил Маспел. Он хотел найти воду, чтобы обмыть труп возлюбленной, и землю, чтобы похоронить ее.
Достигнув выходившего на оползень валуна, на котором они разговаривали, Маскалл опустил свою ношу и, положив мертвую девушку на камень, долго сидел рядом с ней, глядя в сторону Бэри.
Затем он продолжил спуск с перевала Морнстэб.

Глава 20
Бэри

Уже занялся рассвет, но солнце еще не взошло, когда Маскалл очнулся от скверного сна. Воздух был прохладным и сладким. Где-то на оползне пела птица; ее песня состояла всего из двух нот, однако была такой жалобной и душераздирающей, что Маскалл едва мог ее вынести.
Небо на востоке было нежно-зеленым, около горизонта протянулось длинное, тонкое облако цвета шоколада. Воздух казался голубым – будто окрашенным, загадочным и туманным. Ни Сарклэша, ни Адажа не было видно. Седловина перевала возвышалась над Маскаллом на пять сотен футов; он спустился с него ночью. Оползень тянулся дальше подобно огромной лестнице, к верхним склонам Бэри, который лежал в пятнадцати сотнях футов внизу. Поверхность перевала была неровной, а уклон – чрезвычайно крутым, хотя и не отвесным. Ширина перевала составляла около мили. По обеим сторонам, с востока и запада, вертикально уходили вниз темные скалы хребта. У перевала их высота от подножия до вершины составляла двести футов, однако там, где хребет поднимался с одной стороны к Адажу, а с другой к Сарклэшу, она становилась фантастической, невероятной. Несмотря на ширину и надежность перевала, Маскаллу казалось, будто он висит в воздухе.
Клочок рыхлой, плодородной коричневой почвы неподалеку отмечал могилу Салленбодэ. Маскалл вырыл ее при свете луны, используя длинный, плоский камень вместо лопаты. Чуть ниже поднимался в сумерках белый пар от горячего источника. С того места, где сидел Маскалл, он не мог различить озерцо, в которое впадал источник, но именно в нем он прошлой ночью обмыл сперва тело мертвой девушки, а потом свое собственное.
Маскалл поднялся, снова зевнул, потянулся и безразлично огляделся. Долго смотрел на могилу. Полутьма неуловимо сменилась дневным светом; вот-вот должно было взойти солнце. Облаков почти не было. Дивный могучий хребет позади Маскалла начал возникать из утреннего тумана… часть Сарклэша и покрытый зеленым льдом гребень самого гигантского Адажа, который Маскалл мог различить, лишь запрокинув голову.
Он смотрел на все с вялой апатией, как заблудшая душа. Все его желания навеки погасли; он не хотел никуда идти, не хотел ничего делать. Он решил отправиться в Бэри.
Маскалл подошел к теплому водоему, чтобы смыть сонливость. На берегу сидел Крэг и смотрел на пузыри.
Маскалл подумал, что спит. Крэг был одет в кожаную рубашку и штаны. Его лицо было мрачным, желтоватым и уродливым. Он оглядел Маскалла без улыбки, не пытаясь встать.
– Откуда ты взялся, Крэг, черт бы тебя побрал?
– Главное, что я здесь.
– Где Найтспор?
– Неподалеку.
– Кажется, с последней нашей встречи прошло сто лет. Почему вы двое бросили меня таким отвратительным образом?
– Ты был достаточно силен, чтобы справиться в одиночку.
– Так оно и вышло, но откуда тебе было знать?.. В любом случае ты хорошо все рассчитал. Похоже, сегодня я умру.
Крэг нахмурился.
– Ты умрешь этим утром.
– Пусть так. Но где ты об этом слышал?
– Ты готов к смерти. Ты изучил весь спектр. Зачем жить дальше?
– Незачем, – ответил Маскалл с отрывистым смешком. – Я готов. Я потерпел неудачу во всем. Я лишь хотел знать, откуда тебе это известно… Итак, теперь ты ко мне присоединился. Куда мы пойдем?
– Через Бэри.
– А как насчет Найтспора?
Крэг вскочил на ноги с неуклюжим проворством.
– Мы не будем его ждать. Он появится там одновременно с нами.
– Где?
– В пункте нашего назначения… Идем! Солнце встает.
Они начали бок о бок спускаться по перевалу; Бранчспелл, огромный и ослепительный, яростно выпрыгнул на небо. Рассветная нежность испарилась, и начался очередной грубый день. Они миновали деревья и растения, листья которых свернулись, будто во сне. Маскалл показал их своему спутнику.
– Почему они не раскрываются навстречу солнцу?
– Бранчспелл для них – вторая ночь. Их день – Элппейн.
– Долго ли до его восхода?
– Еще есть некоторое время.
– Как ты думаешь, доживу ли я до него?
– А ты хочешь?
– Когда-то хотел, но теперь мне все равно.
– Продолжай в том же духе, и у тебя все получится. На Тормансе нет ничего, что стоит увидеть.
Несколько минут спустя Маскалл спросил:
– Тогда зачем мы сюда явились?
– За Суртуром.
– Верно. Но где он?
– Возможно, ближе, чем ты думаешь.
– Ты знаешь, Крэг, что здесь его считают богом?.. И здесь есть сверхъестественное пламя, которое, как меня убедили, связано с ним… Почему ты продолжаешь скрытничать? Кто и что такое Суртур?
– Не тревожься об этом. Ты никогда не узнаешь.
– А ты знаешь?
– Я знаю! – рявкнул Крэг.
– Дьявола здесь называют Крэгом, – продолжил Маскалл, пристально вглядываясь в лицо спутника.
– Там, где поклоняются удовольствию, Крэг всегда будет дьяволом.
– Но вот мы, два человека, беседуем лицом к лицу… Во что мне верить?
– Верь своим чувствам. Настоящий дьявол – это Кристалмен.
Они продолжили спуск по оползню. Солнечные лучи стали невыносимо горячими. Впереди, далеко внизу, Маскалл различил переплетение воды и суши. Судя по всему, они приближались к озерному краю.
– Чем вы с Найтспором занимались последние четыре дня, Крэг? Что случилось с торпедой?
– У тебя интеллект, как у человека, который видит новенький дворец и спрашивает, что случилось с лесами.
– И что за дворец ты возводил?
– Мы не теряли времени даром, – сказал Крэг. – Пока ты убивал и предавался любви, мы трудились.
– И как ты прознал про мои деяния?
– О, ты – открытая книга. Теперь у тебя смертельная сердечная рана из-за женщины, которую ты знал не более шести часов.
Маскалл побледнел.
– Брось насмешки, Крэг. Ты мог бы прожить с женщиной шесть сотен лет – и ее смерть не тронула бы твоего кожаного сердца. У тебя чувств меньше, чем у насекомого.
– Узрите дитя, что защищает свои игрушки! – с легкой ухмылкой произнес Крэг.
Маскалл резко остановился.
– Чего ты от меня хочешь и зачем привел меня сюда?
– Нет смысла останавливаться, даже для драматического эффекта, – сказал Крэг, заставляя Маскалла стронуться с места. – Путь придется пройти целиком, как бы мы ни медлили.
Когда Крэг прикоснулся к нему, ужасная боль пронзила сердце Маскалла.
– Я не могу и дальше считать тебя человеком, Крэг. Ты нечто большее – не могу сказать, доброе или злое.
Крэг выглядел желтым и грозным. Он не ответил на слова Маскалла, но после паузы сказал:
– Значит, ты пытался самостоятельно отыскать Суртура, в промежутках между убийствами и обжиманиями?
– Что это был за барабан? – спросил Маскалл?
– Не нужно важничать. Мы знаем, что ты подслушивал. Однако ты мог присоединиться к обществу. Музыка была не для тебя, друг мой.
Маскалл с горечью улыбнулся.
– Больше мне подслушивать не придется. Я покончил с жизнью. С этого момента я не принадлежу никому и ничему.
– Смелые, смелые слова! Поглядим. Быть может, Кристалмен еще раз попытается достать тебя. Время есть.
– Я не понимаю.
– Думаешь, что лишился всех иллюзий? Что ж, быть может, это последняя и самая сильная иллюзия.
Разговор прервался. Час спустя они достигли подножия оползня. Бранчспелл неуклонно карабкался по безоблачному небу, приближаясь к Сарклэшу, и было неясно, разминется он с пиком или нет. Жара нарастала. Длинный, массивный, похожий на блюдце хребет с его ужасными скалами сиял яркими утренними красками за спинами путников. Поднимавшийся еще на много сотен футов Адаж охранял конец хребта, подобно одинокому колоссу. Впереди, у их ног, раскинулась прелестная прохладная страна небольших озер и лесов. Вода в озерах была темно-зеленой; леса дремали в ожидании восхода Элппейна.
– Мы в Бэри? – спросил Маскалл.
– Да, и вон один из местных жителей.
При этих словах глаза Крэга неприятно блеснули, однако Маскалл этого не заметил.
Мужчина стоял в тени, прислонившись к стволу одного из ближайших деревьев, и явно ждал путников. Невысокий, смуглый, безбородый, он был еще молод. На нем был просторный темно-синий балахон и широкополая мягкая шляпа. Его лицо, не изуродованное специальными органами, было бледным, искренним и серьезным, но удивительно приятным.
Не говоря ни слова, он тепло пожал руку Маскаллу и одновременно нахмурился, глядя на Крэга. Тот ответил сердитой ухмылкой.
Мужчина заговорил вибрирующим баритоном, странно женственным в модуляциях и тональности.
– Я жду тебя с рассвета, – сказал он. – Добро пожаловать в Бэри, Маскалл! Надеюсь, ты забудешь здесь свои печали, мой настрадавшийся друг.
Маскалл добродушно посмотрел на него.
– Почему ты меня ждал и откуда знаешь мое имя?
Незнакомец улыбнулся, и его лицо стало очень красивым.
– Я Гангнет. Я знаю почти все.
– А для меня у тебя не найдется приветствия, Гангнет? – осведомился Крэг, почти уткнувшись своим грозным лицом в лицо мужчины.
– Я знаю тебя, Крэг. Немного найдется мест, где тебе рады.
– А я знаю тебя, Гангнет, мужчина-женщина… Что ж, мы пришли вместе, и тебе придется с этим примириться. Мы направляемся к Океану.
Улыбка Гангнета поблекла.
– Я не могу прогнать тебя, Крэг, но могу сделать третьим лишним.
Крэг запрокинул голову и громко, хрипло расхохотался.
– Эта сделка мне подходит. Если мне достанется материя, ты можешь забрать тень, и пусть она тебе пригодится.
– А теперь, когда все столь благополучно разрешилось, – произнес Маскалл с жесткой улыбкой, – позволь сообщить, что я не желаю ничьего общества… Ты слишком многое считаешь само собой разумеющимся, Крэг. Однажды ты уже показал, что ты за друг… Полагаю, я свободный человек?
– Чтобы быть свободным, ты должен иметь собственную вселенную, – насмешливо ответил Крэг. – Что скажешь, Гангнет? Это свободный мир?
– Каждый человек должен иметь право на свободу от боли и мерзости, – безмятежно ответил Гангнет. – Маскалл в своем праве, и если ты оставишь его, я поступлю так же.
– Маскалл может менять лица так часто, как пожелает, но столь легко ему от меня не избавиться. Смирись с этим, Маскалл.
– Это не имеет значения, – пробормотал Маскалл. – Пусть все присоединятся к процессии. Через несколько часов я в любом случае освобожусь, если меня не обманули.
– Я пойду первым, – сказал Гангнет. – Ведь ты, Маскалл, не знаешь эту страну. Добравшись до равнин в нескольких милях отсюда, мы сможем путешествовать по воде, но пока, боюсь, нам придется идти пешком.
– Да, ты боишься! Боишься! – вмешался Крэг визгливым, скрипучим голосом. – Ты, вечный бездельник!
Маскалл изумленно переводил взгляд с одного на другого. Между ними явно существовала враждебность, свидетельствовавшая о прежнем близком знакомстве.
Они пошли через лес, держась рядом с опушкой, и через милю увидели длинное, узкое озеро, тянувшееся вдоль нее. Деревья со свернутыми долмовыми листьями были низкими и тонкими. Подлеска не было – путники шагали по чистой коричневой земле. Вдалеке грохотал водопад. Царила тень, но воздух был приятно теплым. Насекомые отсутствовали. Яркое озеро за опушкой казалось прохладным и поэтичным.
Гангнет с нежностью сжал руку Маскалла.
– Если бы мне поручили привести тебя из твоего мира, Маскалл, я бы привел тебя сюда, а не в ту красную пустыню. Тогда ты избегнул бы темных пятен, и Торманс показался бы тебе прекрасным.
– И что с того, Гангнет? Темные пятна никуда бы не делись.
– Ты мог бы увидеть их позже. Вся разница в том, видишь ли ты тьму сквозь свет – или яркость сквозь тени.
– Лучше всего видеть четко. Торманс – отвратительный мир, и я предпочитаю знать его таким, какой он есть на самом деле.
– Отвратительным его сделал дьявол, а не Кристалмен. То, что ты видишь вокруг, – это мысли Кристалмена. Он – сама Красота и Удовольствие. Даже Крэгу не хватит наглости отрицать это.
– Здесь очень мило, – согласился Крэг, злобно оглядываясь. – Не хватает только подушки и дюжины гурий.
Маскалл высвободился из хватки Гангнета.
– Прошлой ночью, когда я пробирался через грязь в призрачном лунном свете, мир действительно казался мне красивым.
– Бедная Салленбодэ! – со вздохом произнес Гангнет.
– Что? Ты ее знал?
– Я знаю ее через тебя. Оплакивая благородную женщину, ты демонстрируешь собственное благородство. Я думаю, что все женщины благородны.
– Благородных женщин могут быть миллионы, но есть только одна Салленбодэ.
– Раз существует Салленбодэ, значит, мир не может быть плохим местом, – сказал Гангнет.
– Смени тему… Мир суров и жесток, и я буду рад его покинуть.
– Однако кое в чем вы сходитесь, – заметил Крэг со злобной ухмылкой. – Удовольствие – это хорошо, конец удовольствия – это плохо.
Гангнет холодно посмотрел на него.
– Нам известны твои странные теории, Крэг. Ты очень их любишь, но они не работают. Мир без удовольствия невозможен.
– Так полагает Гангнет! – усмехнулся Крэг.
Лес кончился, и они вышли на небольшую скалу. У ее подножия, футах в пятидесяти внизу, продолжалась череда озер и лесов. Бэри казался одним большим горным склоном, сложенным из природных террас. Озеро, вдоль которого они шли, не кончалось, а переливалось за обрыв полудюжиной прекрасных узких водопадов, белых и пенистых. Скала не была отвесной, и мужчины без труда спустились по ней.
У подножия они попали в очередной лес. Здесь деревья росли гуще, и путники не видели ничего, кроме стволов. Сквозь сердце леса бежал прозрачный ручей; они зашагали по его берегу.
– Мне пришло в голову, – сказал Маскалл Гангнету, – что меня погубит Элппейн. Я прав?
– Эти деревья не боятся Элппейна, так с чего бояться тебе? Элппейн – чудесное, животворящее солнце.
– Я спрашиваю потому, что видел его послесвечение, и оно вызвало у меня столь бурные эмоции, что еще чуть-чуть – и я бы не выдержал.
– Причина в том, что силы пребывали в равновесии. Когда ты увидишь сам Элппейн, он будет главенствовать, и воли внутри тебя не схлестнутся.
– Скажу тебе заранее, Маскалл, что это и есть козырная карта Кристалмена, – с ухмылкой добавил Крэг.
– Что ты имеешь в виду?
– Увидишь. Ты столь торопливо отречешься от мира, что захочешь остаться в нем хотя бы ради ощущений.
Гангнет улыбнулся.
– Как видишь, угодить Крэгу нелегко. Нельзя ни наслаждаться ощущениями, ни отрекаться. Что же остается делать?
Маскалл повернулся к Крэгу.
– Это очень странно, но я все равно не понимаю твоей религии. Ты рекомендуешь самоубийство?
Крэг с каждой минутой выглядел все болезненней и отвратительней.
– Что, лишь потому, что они перестали тебя гладить? – воскликнул он со смехом, демонстрируя потемневшие зубы.
– Кем бы ты ни был и чего бы ни хотел, ты кажешься очень уверенным в себе, – сказал Маскалл.
– Да, а ты бы желал, чтобы я краснел и заикался, как болван! Чем не отличный способ расправиться с ложью.
Гангнет посмотрел на подножие одного из деревьев, наклонился и поднял два или три предмета, напоминавших яйца.
– Это еда? – спросил Маскалл, принимая дар.
– Да, съешь их. Должно быть, ты голоден. Я сам есть не хочу, и не будем оскорблять Крэга, предлагая ему удовольствие, особенно столь низменное.
Маскалл отбил кончики у двух яиц и проглотил жидкое содержимое, у которого был спиртовой привкус. Крэг выхватил третье яйцо у него из руки и швырнул в дерево, где оно разбилось и прилипло слизистым пятном.
– Не стану ждать, чтобы меня попросили, Гангнет… Есть ли зрелище отвратительней, чем раздавленное удовольствие?
Гангнет промолчал, но взял Маскалла за руку.
Они шагали через леса и спускались по скалам около двух часов. Затем пейзаж изменился. Начался крутой горный склон, который тянулся несколько миль, спускаясь на четыре тысячи футов под почти неизменным углом. Маскалл никогда не видел ничего подобного. На склоне рос огромный лес, отличавшийся, однако, от тех лесов, сквозь которые им довелось пройти. Листья на деревьях были сонно свернуты, но ветви оказались столь многочисленными и частыми, что, не будь они прозрачными, лучи солнца не проникали бы вниз. В результате весь лес был залит светом, мягким и розовым, как цвет ветвей. Это освещение было таким веселым, женственным и рассветным, что настроение Маскалла мгновенно улучшилось, хоть он того и не желал.
Он взял себя в руки, вздохнул и задумался.
– Что за место для томных глаз и шей из слоновой кости, Маскалл! – насмешливо просипел Крэг. – И почему здесь нет Салленбодэ?
Маскалл грубо схватил его и швырнул в ближайшее дерево. Крэг поднялся и разразился ревущим смехом, ничуть не расстроенный.
– Мои слова – правда или ложь?
Маскалл сурово посмотрел на него.
– Похоже, ты считаешь себя необходимым злом. Я ничем тебе не обязан и могу не идти с тобой дальше. Думаю, нам лучше расстаться.
Крэг повернулся к Гангнету с насмешливой, гротескной серьезностью.
– Что скажешь? Расстанемся, когда того захочет Маскалл – или захочу я?
– Держи себя в руках, Маскалл, – сказал Гангнет, поворачиваясь спиной к Крэгу. – Я знаю этого человека лучше, чем ты. Если он вцепился в тебя, единственный способ заставить его ослабить хватку – не обращать внимания. Презирай его – не говори с ним, не отвечай на его вопросы. Если ты откажешься признавать его существование, он все равно что исчезнет.
– Все это начинает меня утомлять, – сообщил Маскалл. – Судя по всему, прежде чем наступит конец, я добавлю к своим убийствам еще одно.
– В воздухе пахнет смертью! – воскликнул Крэг, делая вид, что принюхивается. – Но чьей?
– Сделай, как я говорю, Маскалл. Вступать с ним в словесные перепалки – все равно что лить масло в огонь.
– Я больше ни с кем не стану разговаривать… Когда мы выберемся из этого проклятого леса?
– Еще не сейчас, однако, выйдя из него, мы сможем добраться до воды, и там тебе удастся отдохнуть и подумать.
– И с комфортом поразмыслить о своих страданиях, – добавил Крэг.
Трое мужчин молчали, пока не вышли на свет дня. Лес спускался вниз так круто, что им приходилось бежать, а не идти, и это предотвращало все попытки заговорить, даже если бы им того хотелось. Не прошло и получаса, как лес кончился. Ровная, открытая местность тянулась вперед, насколько хватало глаз.
Три части этого пейзажа представляли собой гладкую воду. Это была череда больших озер с низкими берегами, разделенных узкими полосами лесистой суши. Ближайшее к путникам озеро было обращено к лесу узким концом, ширина которого оставляла около одной трети мили. Вода у берегов была мелкой и заросла камышами долмового цвета, однако ближе к середине, в нескольких ярдах от берега, виднелось уходившее прочь течение. Поэтому трудно было решить, озеро это или река. На мелководье плавали маленькие островки.
– Отсюда мы двинемся по воде? – спросил Маскалл.
– Да, – ответил Гангнет.
– Но как?
– Воспользуемся одним из этих островков. Нужно только передвинуть его к течению.
Маскалл нахмурился.
– Куда оно нас принесет?
– Давай садись скорее! – воскликнул Крэг с грубым смехом. – Утро подходит к концу, а ты должен умереть до полудня. Мы направляемся к Океану.
– Раз уж ты такой всезнайка, Крэг, скажи, как я умру?
– Тебя убьет Гангнет.
– Ты лжешь! – возразил Гангнет. – Я желаю Маскаллу только добра.
– Как бы там ни было, он станет причиной твоей смерти. Но какое это имеет значение? Суть в том, что ты покинешь этот глупый мир… Что ж, Гангнет, я вижу, твоя лень никуда не делась. Очевидно, за дело придется взяться мне.
Крэг прыгнул в озеро и помчался по мелководью, разбрызгивая воду. Когда он добрался до ближайшего островка, вода доходила ему до бедер. Остров имел форму ромба с диагональю пятнадцать футов. Материал напоминал легкий коричневый торф; на поверхности ничего не росло. Крэг обошел остров и начал толкать его к течению, явно не прикладывая к тому особых усилий. Когда задача была близка к завершению, остальные присоединились к нему, и все трое забрались на остров.
Путешествие началось. Скорость течения не превышала двух миль в час. Солнце безжалостно палило, но не было ни намека на тень, чтобы скрыться от него. Маскалл сидел на краю и время от времени плескал водой на голову. Гангнет устроился на корточках рядом с ним. Крэг расхаживал взад-вперед быстрыми, короткими шагами, словно животное в клетке. Озеро становилось все шире, и течение вместе с ним, пока путникам не стало казаться, будто они плывут по крупному эстуарию.
Внезапно Крэг наклонился, сорвал с Гангнета шляпу, смял ее в волосатом кулаке и швырнул в воду.
– Зачем ты прячешься, будто женщина? – спросил он с грубым смешком. – Покажи Маскаллу свое лицо. Быть может, он его уже видел.
Гангнет действительно напомнил Маскаллу кого-то, но кого, он сказать не мог. Темные вьющиеся волосы Гангнета падали на шею, лоб был широким, высоким и благородным, и во всем облике мужчины чувствовалось серьезное добродушие, странным образом располагавшее к себе.
– Пусть Маскалл судит сам, есть ли мне чего стыдиться, – произнес он с гордым спокойствием.
– В такой голове могут быть только величественные мысли, – пробормотал Маскалл, пристально глядя на Гангнета.
– Отличный вывод. Гангнет – король поэтов. Но что происходит, когда поэты принимаются за практические инициативы?
– Какие инициативы? – изумленно спросил Маскалл.
– Что у тебя есть, Гангнет? Расскажи Маскаллу.
– Существует два вида практической деятельности, – спокойно ответил Гангнет. – Человек может либо строить, либо разрушать.
– Нет, есть и третий вид. Человек может красть – и даже не догадываться, что крадет. Может взять кошелек и оставить деньги.
Маскалл вскинул брови.
– Где вы двое раньше встречались?
– Сегодня я нанес визит Гангнету, Маскалл, но когда-то Гангнет нанес визит мне.
– Где?
– В моем доме, чем бы он ни был. Гангнет – обычный вор.
– Ты говоришь загадками, и я тебя не понимаю. Я не знаю ни одного из вас, но мне очевидно, что если Гангнет – поэт, то ты – шут. Тебе обязательно болтать? Я хочу побыть в тишине.
Крэг рассмеялся, но умолк. Потом он лег, вытянувшись, лицом к солнцу и несколько минут спустя крепко уснул, неприятно похрапывая. Маскалл то и дело бросал осуждающие взгляды на его уродливое желтое лицо.
Прошло два часа. До суши с обеих сторон было не меньше мили. Впереди земли не было. Позади горы Личсторм скрывала сгустившаяся дымка. Небо впереди, прямо над горизонтом, начало приобретать странный, насыщенный джейлово-синий оттенок. Весь север окрасился алфайером.
Сознание Маскалла забеспокоилось.
– Элппейн встает, Гангнет.
Гангнет, с тоской во взоре, улыбнулся.
– Тебя это тревожит?
– Это выглядит так торжественно, даже трагично, однако напоминает мне Землю. Жизнь больше не имела значения – но это имеет.
– Дневной свет – ночь по отношению к этому иному дневному свету. Через полчаса ты почувствуешь себя человеком, который вышел из темного леса на солнечный простор. И спросишь себя, как ты мог быть таким слепым.
Мужчины во все глаза смотрели на синий рассвет. Все небо на севере, до половины пути к зениту, было охвачено потрясающими красками, среди которых преобладали джейл и долм. Отличительной чертой обычного рассвета является таинственность; главной чертой этого было неистовство. Он смущал не разум, а сердце. Маскалл не испытывал невыразимого желания завладеть рассветом, и сохранить его, и сделать своим. Вместо этого рассвет возбуждал и мучил его, подобно открывающим аккордам невероятной симфонии.
Когда он посмотрел назад, на юг, лучи Бранчспелла утратили свое сияние, и Маскалл смог глядеть на огромное белое солнце, не моргая. Он машинально вновь повернулся к северу, как человек поворачивается от тьмы к свету.
– Если прежде ты показывал мне мысли Кристалмена, это должны быть его чувства, Гангнет. В прямом смысле. То, что сейчас чувствую я, он должен был ощутить прежде меня.
– Он полностью состоит из чувств, Маскалл. Неужели ты этого не понял?
Маскалл упивался открывшимся ему зрелищем и не ответил. Его лицо застыло, будто скала, но глаза затуманились слезами. Небесный огонь становился все насыщенней; Элппейн готовился показаться над морем. Островок преодолел устье, и теперь его с трех сторон окружала вода. Сгустившаяся позади дымка скрыла землю. Крэг, уродливое, морщинистое чудовище, продолжал спать.
Маскалл посмотрел на текущую воду. Она утратила темно-зеленый цвет и стала прозрачной, как безупречный хрусталь.
– Мы уже в Океане, Гангнет?
– Да.
– Значит, не осталось ничего, кроме моей смерти.
– Думай не о смерти, а о жизни.
– Становится светлее – и одновременно темнее. А Крэг словно бы выцветает, блекнет…
– Вот Элппейн! – сказал Гангнет, коснувшись руки Маскалла.
Темный пылающий диск синего солнца выглянул из моря. Маскалл потрясенно умолк. Он не столько видел, сколько чувствовал. Его эмоции нельзя было выразить словами. Душа казалась слишком мощной для тела. Огромный синий шар быстро поднялся из воды, будто ужасное око, следящее за Маскаллом… Элппейн выпрыгнул из моря, и начался его день.
– Что ты чувствуешь? – Гангнет по-прежнему держал его за руку.
– Я противопоставил себя Бесконечности, – прошептал Маскалл.
Внезапно хаос его страстей слился в единое целое, и чудесные идеи охватили все его существо, сопровождаемые сильнейшей радостью.
– Гангнет, я ничто.
– Да, ты ничто.
Туман сомкнулся вокруг них. Видно было лишь два солнца и несколько футов воды. Тени трех мужчин в лучах Элппейна не были черными, а состояли из белого дневного света.
– Значит, ничто не может причинить мне боль, – сказал Маскалл со странной улыбкой.
Гангнет тоже улыбнулся.
– Конечно.
– Я утратил волю. Мне кажется, будто из меня выскребли какую-то зловонную опухоль, и теперь я чист и свободен.
– Теперь ты понимаешь жизнь, Маскалл?
Лицо Гангнета озарилось удивительной духовной красотой; он словно спустился с небес.
– Я не понимаю ничего, кроме того, что теперь у меня нет себя. Но это и есть жизнь.
– Гангнет рассуждает о своем знаменитом синем солнце? – произнес насмешливый голос сверху.
Подняв глаза, они увидели, что Крэг встал.
Маскалл и Гангнет тоже встали. В то же мгновение густеющий туман начал затягивать диск Элппейна, превращая его из синего в насыщенный джейловый.
– Чего ты от нас хочешь? – спокойно спросил Маскалл.
Несколько секунд Крэг загадочно смотрел на него. Вокруг плескалась вода.
– Ты не понимаешь, Маскалл, что пришла твоя смерть?
Маскалл не ответил. Крэг легко положил руку ему на плечо, и внезапно он почувствовал дурноту и головокружение. Маскалл опустился на край островка. Его сердце билось тяжело и странно; оно напомнило ему барабанную дробь. Он равнодушно посмотрел на волнующуюся воду, и ему показалось, что он может заглянуть сквозь нее… далеко вниз… к загадочному огню…
Вода исчезла. Оба солнца погасли. Остров превратился в облако, и Маскалл – в одиночестве – парил на нем в воздухе… Все внизу было охвачено огнем – огнем Маспела. Свет поднимался, пока не заполнил собой целый мир…
Он плыл к огромной отвесной скале из черного камня, без подножия и вершины. На полпути вверх висевший в воздухе Крэг наносил жуткие удары гигантским молотом по кроваво-красному пятну. Ритмичный грохот был ужасен.
Тут Маскалл понял, что это знакомые звуки барабана.
– Что ты делаешь, Крэг? – спросил он.
Крэг прервал свое занятие и оглянулся.
– Бью по твоему сердцу, Маскалл, – с ухмылкой ответил он.
Скала и Крэг исчезли. Маскалл увидел метавшегося в воздухе Гангнета – но это был не Гангнет, а Кристалмен. Казалось, он пытался убежать от огня Маспела, а тот окружал и лизал его, куда бы он ни повернулся. Кристалмен кричал… Огонь настиг его. Раздался ужасный вопль. Маскалл успел заметить вульгарное, слюнявое лицо – и оно тоже исчезло.
Он открыл глаза. Элппейн по-прежнему слабо озарял плавучий остров. Крэг стоял рядом, но Гангнет пропал.
– Как называется этот Океан? – спросил Маскалл, с трудом выговаривая слова.
– Океан Суртура.
Маскалл кивнул и на время умолк, положив лицо на руку. Потом внезапно спросил:
– Где Найтспор?
Крэг склонился над ним с серьезным лицом.
– Найтспор – это ты.
Умирающий человек закрыл глаза и улыбнулся.
Несколько мгновений спустя он с усилием снова открыл их и прошептал:
– А кто ты?
Крэг хранил мрачное молчание.
Вскоре жуткая боль пронзила сердце Маскалла, и он мгновенно умер.
Крэг повернул голову.
– Ночь наконец закончилась, Найтспор… Наступил день.
Найтспор долго, серьезно смотрел на тело Маскалла.
– Зачем все это было нужно?
– Спроси Кристалмена, – сурово ответил Крэг. – Его мир – не шутка. У него сильная хватка, но я сильнее… Маскалл принадлежал ему, однако Найтспор принадлежит мне.

Глава 21
Маспел

Туман сгустился настолько, что оба солнца исчезли, и вокруг стало темно, как ночью. Найтспор больше не видел своего спутника. Вода мягко плескалась о берег островка.
– Ты говоришь, что ночь закончилась, – сказал Найтспор. – Однако вот она, ночь. Жив я или мертв?
– Ты по-прежнему в мире Кристалмена, но больше не принадлежишь ему. Мы приближаемся к Маспелу.
Найтспор ощутил мощное безмолвное биение в воздухе – ритмичную пульсацию в четыре четверти.
– Это барабан! – воскликнул он.
– Ты понимаешь его – или ты забыл?
– Я наполовину понимаю его, но я в замешательстве.
– Очевидно, Кристалмен глубоко запустил в тебя свои когти, – сказал Крэг. – Звук исходит из Маспела, однако ритм возникает при прохождении им через атмосферу Кристалмена. Его природа – ритм, как он любит это называть, или скучное, убийственное повторение, как говорю я.
– Я помню, – ответил Найтспор, кусая в темноте ногти.
Пульсация стала слышимой и теперь напоминала далекий гром. Искра странного света далеко впереди начала слабо озарять плавучий остров и гладкое море вокруг.
– Все люди покидают этот жуткий мир – или только я и немногие вроде меня? – спросил Найтспор.
– Если бы все покидали его, я мог бы не тревожиться, друг мой… Нас ждет тяжелый труд, и страдания, и риск окончательной смерти.
Сердце Найтспора упало.
– Значит, мой путь еще не закончен?
– Если ты того пожелаешь. Ты справился. Но пожелаешь ли ты?
Барабанный бой стал громким и болезненным. Свет превратился в крошечный прямоугольник таинственной яркости в огромной стене ночи. Стали видны мрачные, застывшие черты Крэга.
– Я не переживу возрождения, – сказал Найтспор. – По сравнению с ним страх смерти – ничто.
– Ты выберешь сам.
– Я ничего не могу сделать. Кристалмен слишком силен. Я едва спас собственную душу.
– Ты по-прежнему одурманен земными парами и ничего не видишь, – сказал Крэг.
Найтспор не ответил; он словно пытался вспомнить что-то. Вода вокруг была такой неподвижной, бесцветной и прозрачной, что они будто плыли в воздухе. Тело Маскалла исчезло.
Теперь барабанный бой напоминал лязг железа. Прямоугольник света заметно вырос и пылал, яростный и неистовый. Темнота снизу, сверху и по бокам от него начала приобретать облик колоссальной, безграничной черной стены.
– Мы действительно приближаемся к стене?
– Скоро увидишь. Перед тобой Маспел, а этот свет – ворота, в которые ты должен войти.
Сердце Найтспора бешено заколотилось.
– Я вспомню? – прошептал он.
– Да, вспомнишь.
– Идем со мной, Крэг, иначе я пропаду.
– Мне там делать нечего. Я подожду тебя снаружи.
– Ты вернешься в бой? – спросил Найтспор, грызя кончики пальцев.
– Да.
– Я не осмелюсь.
Оглушительный ритмичный грохот обрушивался ему на голову, подобно настоящим ударам. Свет пылал так ярко, что он не мог больше смотреть на него. Это сияние было удивительно неоднородным, будто непрерывная молния; кроме того, казалось, что это не свет, а эмоция, становящаяся видимым светом. Они приближались к стене тьмы, прямо к воротам. Гладкая вода подходила к самому порогу.
Путники больше не говорили – шум был слишком громким.
Несколько минут спустя они оказались у ворот. Найтспор повернулся к ним спиной и закрыл глаза ладонями, но даже так свет ослеплял его. Чувства были столь неистовыми, что его тело словно расширилось. При каждом жутком такте он вздрагивал.
Двери не было. Крэг спрыгнул на каменную платформу и вытащил за собой Найтспора.
За воротами свет погас. Ритмичные удары смолкли. Найтспор опустил руки… Вокруг царили тишина и темнота, как в открытой могиле. Но воздух был пронизан мрачной, пылающей страстью, которая по сравнению со светом и звуком казалась светом в сравнении с тусклостью.
Найтспор прижал руку к сердцу.
– Не знаю, смогу ли я это вынести, – сказал он, глядя на Крэга. Найтспор чувствовал его присутствие намного живее и отчетливее, чем если бы мог видеть спутника.
– Иди и не трать времени даром, Найтспор… Время здесь ценнее, чем на Земле. Мы не можем терять минуты. Нам предстоят ужасные и трагичные дела, и они ждать не будут… Иди немедля. Ни для чего не останавливайся.
– Куда мне идти? – прошептал Найтспор. – Я все забыл.
– Входи, входи! Путь всего один. Ты не ошибешься.
– Зачем ты велишь мне идти, если я вернусь?
– Затем, чтобы исцелить твои раны.
Произнеся эти слова, Крэг запрыгнул обратно на остров. Найтспор невольно посмотрел ему вслед, но взял себя в руки и не сдвинулся с места. Крэг скрылся из виду; снаружи царила беспросветная ночь.
Как только он исчез, чувство тысячей труб пропело в сердце Найтспора.
Прямо перед ним, почти у его ног, лежала нижняя ступень крутой, узкой винтовой каменной лестницы. Другого пути не было.
Найтспор поставил ногу на эту ступень, вглядываясь вверх. Он ничего не увидел, однако его внутреннее восприятие ощущало каждый пройденный им дюйм. Лестница была холодной, унылой и заброшенной, но воспарившей душе Найтспора она казалась лестницей на небеса.
Преодолев дюжину ступеней, он остановился отдохнуть. Каждая ступень представляла собой все более серьезную преграду; ему казалось, будто он тащит на плечах тяжелое тело. Это породило знакомый отголосок в его сознании. Он двинулся дальше и еще через десять ступеней увидел окно в высокой нише.
Найтспор взобрался в нишу и выглянул в окно. В него было вставлено некое подобие стекла, однако он ничего не увидел. Но пришедшее из внешнего мира возмущение атмосферы ударило по чувствам Найтспора, и у него кровь застыла в жилах. В одно мгновение оно напоминало низкий, насмешливый, вульгарный смех, донесшийся с другого конца планеты; в следующее – безмолвное непрерывное биение некого могучего двигателя. Эти ощущения были одинаковыми – и вместе с тем разнились. Казалось, они связаны друг с другом, как тело и душа. Найтспор испытывал их долгое время, после чего спустился из ниши и, придя в серьезное расположение духа, продолжил восхождение.
Подъем стал еще труднее, и он был вынужден останавливаться на каждой третьей или четвертой ступени, чтобы дать отдых мышцам и отдышаться. Преодолев таким образом еще двадцать ступеней, он добрался до второго окна. И снова ничего не увидел. Насмешливое возмущение воздуха стихло, однако пульсация стала вдвое отчетливей, чем прежде, а ее ритм теперь был двойным и состоял из двух отдельных пульсаций: одной в ритме марша, другой – вальса. Первый был горьким и ожесточающим, но второй был веселым, обессиливающим и жутким.
Найтспор не стал задерживаться у этого окна; ему казалось, что он на пороге великого открытия и что нечто намного более важное ждет его наверху. Он продолжил подъем. Восхождение требовало все больше сил, и ему приходилось часто садиться под тяжестью собственного веса. Но он добрался до третьего окна.
Он вскарабкался в нишу. Его чувства претворились в видении, и от открывшегося зрелища он побледнел. Огромная светящаяся сфера висела в небе, занимая его почти целиком. Эта сфера состояла из двух видов активных созданий. Там был мириад крошечных зеленых корпускул, от очень маленьких до почти неразличимых. На самом деле они не были зелеными, но такими их видел Найтспор. Все они стремились в одном направлении – к нему, к Маспелу, – однако были слишком слабыми и крошечными, чтобы куда-то продвинуться. Их активность порождала ритм марша, который прежде почувствовал Найтспор, но ритм этот не был присущ самим корпускулам, а являлся следствием препятствия, с которым они сталкивались. Эти атомы жизни и света окружали намного более крупные водовороты белого сияния, которые вращались туда-сюда, унося с собой зеленые корпускулы, когда пожелают. Их вращение сопровождалось ритмом вальса. Найтспору показалось, что зеленые атомы не только участвуют в танце против своей воли, но и подвергаются в процессе мучительному стыду и разрушению. Более крупные корпускулы оказались устойчивей самых крошечных: несколько даже почти не двигались с места, а одна смещалась в желаемом направлении.
Найтспор повернулся к окну спиной, закрыл лицо руками и принялся искать в темных уголках памяти объяснение увиденного. Ничего не обнаружил, но его начали охватывать ужас и гнев.
На пути к следующему окну невидимые пальцы словно стиснули его сердце и начали крутить туда-сюда; однако ему и в голову не пришло повернуть назад. Его настроение было таким мрачным, что он не позволял себе остановиться. К тому времени как он заполз в нишу, ему было настолько плохо физически, что несколько минут он ничего не видел – окружающий мир будто стремительно вращался.
Наконец выглянув в окно, он заметил прежнюю сферу, однако на ней все изменилось. Это был мир камней, минералов, воды, растений, животных и людей. Найтспор видел весь мир целиком, но все было настолько увеличенным, что он мог различить мельчайшие детали жизни. Внутри каждого существа, каждого скопления существ, каждого атома он четко различал присутствие зеленых корпускул. Но в соответствии с уровнем развития жизненной формы корпускулы эти были фрагментарными или относительно крупными. Так, заключенная в кристалле зеленая жизнь была крошечной, едва видимой; в некоторых мужчинах она была не намного больше, однако в других мужчинах и женщинах – в двадцать, а то и в сто раз крупнее. Но, большая или маленькая, она играла важную роль в каждом создании. Казалось, будто вихри белого света, которыми были отдельные существа, радовались своему существованию и желали только наслаждаться им, однако зеленые корпускулы пребывали в состоянии вечной неудовлетворенности, но, будучи слепыми и не зная, где искать освобождения, постоянно меняли форму, словно прокладывая новый путь, экспериментируя. Всякое превращение старого гротеска в новый гротеск было результатом прямого воздействия зеленых частиц, пытавшихся двигаться к Маспелу, но сразу встречавших сопротивление. Эти разделенные искры живого, огненного духа безнадежно погрязли в отвратительной слякоти легких удовольствий. Их ослабляли и совращали – то есть заключали в мерзкие, неприятно льнущие формы.
Глядя на этот спектакль, Найтспор испытал тошнотворный стыд. Его возбуждение угасло. Кусая ногти, он понял, почему Крэг остался ждать внизу.
Он медленно поднялся к пятому окну. Давление воздуха напоминало бурю, лишенную ярости и беспорядка, и он ни на миг не мог расслабиться. Однако вокруг царил полный штиль.
Посмотрев в окно, Найтспор испытал новое потрясение. Сфера никуда не делась, но между ней и миром Маспела, в котором он находился, пролегла огромная смутная тень, не имевшая четкой формы, однако каким-то образом источавшая неприятный сладковатый запах. Найтспор знал, что это Кристалмен. Поток яркого света – только это был не свет, а страсть – непрерывно струился из Маспела к Тени и сквозь нее. Однако с другой стороны, где находилась сфера, свет менялся. Он расщеплялся, словно пройдя через призму, на две световые формы, которые Найтспор видел прежде: зеленые корпускулы и вихри. То, что лишь мгновение назад было огненным духом, становилось отвратительной массой ползающих, извивающихся существ, и в каждом водовороте ищущей удовольствия воли скрывалось ядро из фрагментарной искры живого зеленого огня. Найтспор вспомнил отраженные лучи Старкнесса и преисполнился уверенности, что зеленые искры были отраженными лучами, а вихри – прямыми лучами Маспела. Первые отчаянно пытались вернуться туда, откуда пришли, но не могли сопротивляться грубой силе последних, желавших остаться там, где они были. Отдельные вихри сталкивались, боролись и даже пожирали друг друга. Это порождало боль, однако, невзирая на нее, они искали только удовольствия. Иногда зеленым искрам хватало силы немного продвинуться в сторону Маспела; в этом случае вихри принимали перемещение не просто без возражений, но с гордостью и удовольствием, словно сами этого добились; однако они не видели дальше Тени и думали, что движутся к ней. Как только их утомляло прямое движение, противоречившее их кружащейся природе, они снова возвращались к убийству, танцу и любви.
Найтспор знал, что шестое окно будет последним. Ничто не могло удержать его от подъема к этому окну: он полагал, что там откроется природа самого Кристалмена. Каждый шаг был кровавой схваткой не на жизнь, а на смерть. Ступени приковывали его к земле; от давления воздуха кровь текла из носа и ушей; голова гудела, как железный колокол. Преодолев дюжину ступеней, он неожиданно оказался наверху: лестница оканчивалась маленькой, голой комнаткой из холодного камня, с единственным окном. На той стороне комнатки короткая лестница вела через люк наверх, очевидно, на крышу здания. Прежде чем подняться по ней, Найтспор поспешил к окну и выглянул наружу.
Теневой силуэт Кристалмена заметно приблизился и занимал все небо, но тень эта представляла собой не темноту, а свет. У нее не было ни формы, ни цвета, однако она вызывала ассоциации с мягкими оттенками раннего утра. Тень была настолько расплывчатой, что сквозь нее было видно сферу; но по краям она казалась плотной. Источаемый ею сладкий запах был сильным, отвратительным и ужасным; он словно исходил от глумливой текучей слизи, невыразимо пошлой и невежественной.
Духовный поток из Маспела блистал сложностью и разнообразием. Он был не ниже индивидуальности, а над ней; это был не Единый и не Многие, но нечто над тем и другими. Он приближался к Кристалмену и входил в его тело – если эту яркость можно было назвать телом. Поток Маспела пронзал Кристалмена насквозь, причиняя ему невыразимое удовольствие – это была пища Кристалмена, – и выходил к сфере с другой стороны в двух состояниях. Часть по сути оставалась неизменной, но дробилась на миллион фрагментов. Это были зеленые корпускулы. При прохождении через Кристалмена им удавалось избежать поглощения благодаря крошечным размерам. Другая часть потока преображалась. Ее огонь рассеивался, связующее вещество распадалось и, оскверненная и размягченная кошмарной сладостью, она распадалась на индивидуумов, представлявших собой вихри живой воли.
Найтспор содрогнулся. Он наконец понял, что целый мир воль был обречен на вечные муки ради наслаждения одного Существа.
Наконец он ступил на последнюю лестницу, которая вела на крышу; он смутно помнил, что больше ничего делать не оставалось.
На полпути вверх он лишился сознания, но, придя в себя, двинулся дальше, словно ничего не случилось. Когда его голова поднялась над люком, и он смог вдохнуть чистый воздух, Найтспор испытал то же физическое чувство, которое испытывает человек, выбравшийся из воды. Он подтянулся и вылез на каменный пол крыши, выжидательно оглядываясь, готовясь впервые увидеть Маспел.
Он ничего не увидел.
Найтспор стоял на вершине башни, ширина которой не превышала пятнадцати футов. Его окружала темнота. С упавшим сердцем он опустился на каменный парапет; его охватило тяжкое предчувствие. Внезапно, ничего не увидев и не услышав, он почувствовал, что тьма со всех сторон будто ухмыляется… И понял, что полностью окружен миром Кристалмена и что Маспел состоит из него самого и каменной башни, на которой он сидит.
Огонь вспыхнул в его сердце… Миллионы гротескных, вульгарных, нелепых, подслащенных существ, когда-то бывших Духом, взывали из своего упадка и агонии о спасении к Маспелу… И ответить на их призыв мог только он сам… и ждавший внизу Крэг… и Суртур. Но где был Суртур?
Истина обрушилась на него во всей своей ледяной, жестокой реальности. Маспел вовсе не был всемогущей Вселенной, которая из чистого равнодушия терпела существовавший бок о бок с ней фальшивый мир, не имевший права на жизнь. Маспел сражался за собственную жизнь со всем постыдным и ужасным: с грехом, прикрывавшимся вечной красотой, с подлостью, прикидывавшейся Природой, с дьяволом, изображавшим Бога…
Теперь он понял все. Моральная битва не была шуточной, не была Вальхаллой, где воины, которых порубили на куски днем, пируют ночью. Это была мрачная, смертельная схватка, в которой поражение Маспела неизбежно влекло за собой нечто хуже физической смерти – смерть духовную. Как ему было удержаться от этой жуткой войны!
В эти мучительные мгновения все мысли о Себе – последствия разрушительной жизни на Земле – были выжжены из души Найтспора, возможно, не в первый раз.
Просидев так долгое время, он собрался спускаться. Внезапно странный, плачущий крик пронесся над миром. Начавшись с кошмарной таинственности, он закончился на ноте такой низкой, грязной насмешливости, что не оставил никаких сомнений в своем источнике. Это был голос Кристалмена.
Крэг ждал на островке. Он смерил Найтспора суровым взглядом.
– Ты все видел?
– Борьба бесполезна, – пробормотал Найтспор.
– Я же сказал, что я сильнее.
– Может, ты и сильнее, но он могущественнее.
– Я сильнее и могущественнее. Империя Кристалмена – лишь тень на лике Маспела. Но без кровавых ударов ничего не выйдет… Что ты намерен делать?
Найтспор странно посмотрел на него.
– Ты и есть Суртур, Крэг?
– Да.
– Да, – медленно, без удивления повторил Найтспор. – Но как тебя зовут на Земле?
– Боль.
– Об этом я тоже мог догадаться.
Несколько минут он молчал, затем тихо ступил на остров. Крэг оттолкнулся от платформы, и они скрылись во тьме.

Конец